Что мы можем знать - Иэн Макьюэн

со студентами причины странной устойчивости языка. Есть разные теории, объясняющие, почему его эволюция практически остановилась. По одной версии — ее придерживаются у нас на кафедре, — прошлое в его печатной и электронной форме накопило такой вес, что он зафиксировал нашу манеру высказываться, заодно угрожая нас раздавить. То, что произошло с английским, верно также для арабского и китайского. Выражаясь коротко и емко, прошлое учит нас, как надо читать и писать. Если говорить об английском, на нас уже давят примерно тридцать тысяч признанных шедевров в области литературы, кино и телевидения, притом что постоянно отыскиваются новые. Менее же значительным произведениям и вовсе нет числа. В литературе и исполнительских искусствах изменились способы передачи, но большинство работ посвящено отражению или осмыслению человеческого удела, и это только художественная продукция. Еще больше классики в документалистике, трудах биографов и историков, естествознании, точных науках, политике, антропологии, и так далее, и тому подобное, — бездонный кладезь, полный сокровищ. Добавьте к этому насыщенную полезными сведениями популярную литературу плюс дипломатическую переписку, законодательство, торговые соглашения, порнографию, экономику и бизнес, справочники и инструкции, отраслевое регулирование, а сверх всего перечисленного — миллиарды, если не триллионы, обыкновенных будничных цифровых сообщений личного характера, мемов и модной чепухи, ругани и перепалок и нескончаемый поток ежедневных новостей. Сейчас трудно всерьез сожалеть о том, что рукотворные катастрофы затормозили развитие искусственного интеллекта раньше, чем он успел увеличить этот гигантский массив информации сколько-нибудь существенно. Могучее прошлое глодает и точит настоящее, как море, ветер и дождь — прибрежные скалы.

Итак, рутинные изъявления благодарности в адрес Бланди позволяют нам с приятной определенностью заключить, что знаменитый ужин 2014 года удался. Тушенные на медленном огне перепела с белыми грибами наверняка имели успех. Благодарственное письмо от Мэри с Грэмом более пылко, чем остальные. В холодной гостевой спальне, памятуя об аутентичных, но пористых стенах — дерево и штукатурка по дранке, — они провели ночь, полную тихого блаженства. Мэри, все доверявшая своему дневнику, пишет о «самом неспешном, томном и безмолвном сексе, какой только можно вообразить». В тот первый раз она оказалась права. Когда они встретились взглядами, Грэма охватило ликующее предвкушение эротической свободы. Он признался жене, что это головокружительное чувство на несколько секунд лишило его способности слышать голоса собеседников.

Он обратился к Фрэнсису, чтобы обуздать неуместную эрекцию.

Мы неплохо представляем себе, что́ обсуждалось за столом. Джейн Киченер написала об этом своей близкой подруге, тоже мастерице гончарного дела. Другие источники — Вивиен и Гарриет Гейдж. Круглый стол располагал к общему разговору. Еще свежи были воспоминания об Олимпийских играх, прошедших в восточном Лондоне два года тому назад. Всем понравилось, как королева Елизавета II якобы прыгнула с вертолета[11] и как дети скакали от радости на своих больничных кроватках. Потом, уже не в первый раз, всплыла тема февральской аннексии Крыма Россией. Здесь, насколько мы можем судить, в кругу друзей царило почти полное единодушие — только Фрэнсис был против всех, а Вивиен помалкивала. Крым всегда был российским. Разве Пушкин не ездил туда писать? А Украина, при ее-то размерах, вполне может обойтись без этого клочка земли. Вряд ли стоит возвращать его с риском спровоцировать Третью мировую. Фрэнсис возражал, что русских надо выгнать оттуда, иначе у них разыграется аппетит. Архивы показывают, что восемь лет спустя, когда Россия вторглась в Украину, открыв этим новую главу европейской истории, друзья Бланди успели забыть о своих прежних взглядах.

Прежде чем сесть за стол, молодые родители еще раз позвонили бебиситтеру. Та их успокоила. Дальше разговор, как это часто бывает, развивался путем свободных ассоциаций, от Тодда к хлопотам с детьми и усталости. От усталости — к забывчивости. Кто-то напомнил остальным, что премьер-министр Кэмерон недавно забыл в пабе свою восьмилетнюю дочку. Из него, как из матрешки, выскочил французский президент Франсуа Олланд, в считаные месяцы после выборов растерявший поддержку даже своих сторонников. Вот что значит быть лидером страны, всегда готовой штурмовать Бастилию. От иностранного лидера — к иностранному представительству в Лондоне, Эквадорскому посольству, где нашел убежище Джулиан Ассанж, австралиец, который выкладывал в интернет секретную информацию. Сомнительный персонаж во всех отношениях, но грозящая ему экстрадиция поднимала серьезный вопрос о свободе прессы. Конечно, сказал Гарри Киченер, его необходимо спасти от пожизненного одиночного заключения в американской тюрьме, этой неоправданно жестокой кары.

Как правило, Фрэнсис доминировал в застольных беседах, но сегодня, после обсуждения крымской темы, он притих. Его волнение удивляло его самого. «Я все время поглядывал на каминные часы. Мой свиток высовывался из-за них самым краешком. Стоило мне увидеть его, как внутри у меня все сжималось». Он был горд тем, чего сумел достичь, но значимость «Короны» ощущалась и как бремя. Поймут ли его поэму, возможно ли это вообще? У него мелькала мысль, что ее «стоило снабдить комментариями — не такими, как у Элиота в конце «Бесплодной земли», а внятными, толковыми». Он считал, что его поэма не уступает поэме Элиота или превосходит ее, и потому нервничал. А что если приближается поворотная точка в истории поэзии? При первом чтении только Вивиен и Гарри смогут оценить масштабность его труда.

В какой-то момент Гарри Киченер прервал общую беседу, постучав вилкой по ножке бокала. Он собирался произнести краткую речь и завершить ее тостом — на сей раз за здоровье Фрэнсиса, который сейчас прочтет свою подарочную поэму. В одной газете Гарри назвали «редактором-денди, законодателем вкусов». По-видимому, это означало лишь, что он хорошо одевался и разъезжал в дорогой для редактора поэзии машине. Его супружеские измены ни для кого не составляли тайны. Всех удивляло разве что долготерпение Джейн. Но она выгоняла его не раз — и пускала обратно, как предполагалось, только чтобы сохранить семью ради троих детей. Гарри продвигал поэзию шурина, но и ревновал к нему. Бытовало мнение, что редактор постоянно соперничает со своим автором и постоянно ему проигрывает.

Этим вечером Гарри предстояло испытание. Вот уже два года они с Фрэнсисом обсуждали биографию, которую Гарри должен был написать. Недавно он решил, что «не подходит для этого», но Фрэнсису еще ничего не сказал. Без неприятной сцены было не обойтись. Гарри сознавал, что виноват, — возможно, этим и объясняется то, что в своем спиче он, согласно записи Вивиен, «откровенно пересолил, рассыпался в комплиментах на грани ерничества».

В электронном письме приятелю Гарри описал, как неловко себя чувствовал, когда все вокруг умолкли и устремили на него взгляды, полные вежливого предвкушения. Архив Киченера хранится в Арднамерханском университете, в городке Рошвен на северо-западе Шотландии. В наши дни путь к тем горам долог и небезопасен, и, насколько я знаю, никто из английских бландиведов туда не добрался. Кроме упоминаний в письмах Гарри, у нас нет других способов узнать, что он думал о своем спиче и о поэме, которая за ним последовала. Вполне вероятно, что Гарри говорил искренне, с толикой самодовольной гордости за «своего» автора. Вивиен не поленилась запечатлеть некоторые его пассажи. Фрэнсис, сказал он, лучший из современных англоязычных поэтов... достойный наследник великой гуманистической традиции... лирическая насыщенность, пренебрежение к авторитетам, упоительный юмор... возвращает поэзию к ритмам повседневной речи, достигая при этом невероятной плотности смысла... и в довершение ко всему, позарез необходимый нашей эпохе провидец, который...

Вдруг, с громким скрипом отодвинув стул, Бланди поднялся на ноги. Он дрожал, но не от гнева, а от волнения.