Что мы можем знать - Иэн Макьюэн

Джон Бейл встал, чтобы сходить за бутылками, которые они с Тони привезли с собой. В его живости выразилось общее облегчение: теперь можно двигаться дальше, и день рождения Вивиен не будет испорчен. Пока Джон разливал вино, она пошла на кухню проверить еду. Ей требовалась передышка, хотелось создать между собой и Фрэнсисом дистанцию, пусть только в тридцать футов. Перепела под грибным соусом, цветная капуста с анчоусами и запеченная картошка были готовы. Тарелки — подогреты. Она слышала эту коронную диатрибу мужа слишком часто, иногда за завтраком. Покладистое молчание гостей смутило ее. Фрэнсис верил, что его аргументы неопровержимы. В подобных случаях — тут она ничего не могла с собой поделать — ее всегда раздражали его самомнение, его безапелляционность, его манера твердить одно и то же снова и снова. Такой умный человек, а дурак.

Из дневника Мэри Шелдрейк и ее переписки мы знаем, что во время речи Фрэнсиса ее отношение к ссоре с Грэмом понемногу менялось на более отстраненное. Три бокала коктейля явно помогли. Если разобраться, ситуация сложилась комичная. У обоих партнеры на стороне. Он лжец, она лицемерка. И наконец — простой вывод. К чему эти баталии? Надо всего лишь признаться друг другу: у них открытый брак. Плоды этого признания засверкали перед ней, как груда драгоценных трофеев. Забыть о безобразной утомительной процедуре расставания. Не возиться с дележом мебели. Не продавать дом, не собирать вещи, обойтись без переезда, который наверняка скажется губительно на ее недописанной книге. Не давать мучительных объяснений взрослым детям под их скептические улыбочки. Она глянула на Грэма, сидевшего по правую руку от Фрэнсиса. Мягкий свет притушенной потолочной лампы подчеркивал тонкие контуры его удлиненного лица. Это напомнило ей, что он умеет выглядеть настоящим красавчиком. Да, погуляли они на славу. Двое мужчин в ее жизни — муж и Ленард. Впереди может быть еще много бурных ночей. А почему бы не развлечься втроем? Она знала, что ее архитектор чересчур добропорядочен, чтобы пойти на это или согласиться отведать экстази последней разновидности. Ну что же, придется иметь обоих по очереди.

Внезапно он поднял голову, и их взгляды встретились. Это был глубоко и пронзительно. Лицо Грэма оставалось бесстрастным, непроницаемым. Он просто смотрел на нее. Это продолжалось, наверное, секунд пять. Или дольше. Десять? Как она с легкой иронией призналась позднее, ей трудно было бы описать, что творилось в эти мгновения. После Джона Донна с его лучами, свитыми двойной струною[8], о взглядах влюбленных сказать уже нечего. Помои, которыми они обливали друг друга в гостевой спальне, стоя по обе стороны узкой двойной кровати, освободили их от прошлой любви, и теперь зарождалась новая.

Потом, словно повернули выключатель, что-то случилось — не в нем, а в ней. Ее захлестнули сомнения, и ей пришлось отвести взгляд. Она была дезориентирована и испугана. Очевидно, в его взгляде сквозило убийственное отвращение, как у возницы на запряженной волами телеге из стихотворения Д. Г. Лоуренса «Встреча в горах»: «...карие глаза черны/ От ненависти вперемешку с гневом». Она слишком много читала. Теперь все похоже на что-то другое. Из-за этого ослабла ее связь с реальностью. Какой это идиотизм — решить, что их напряженная немая коммуникация взаимна! Она больше не может проникнуть в его мысли. Он ничего ей не выдал. Вот он повернулся к Фрэнсису, сказал ему что-то, а тот в ответ улыбнулся и похлопал его по руке. Если бы он и вправду охотно откликнулся на ее игривый призыв воспользоваться новыми возможностями, ему было бы сейчас не до легкой болтовни. Но ведь и вспышка отвращения не могла пройти так бесследно! Значит, она видела просто-напросто полное безразличие. Возможно. Она очутилась в вакууме. Покраснев — для Мэри это было редкостью, — она взяла свой пустой бокал и поднялась на ноги. В горле у нее будто что-то застряло, и когда она невнятно пробормотала, что хочет помочь Вивиен, друзья, занятые беседой у камина, ее не услышали.

Первокурсники Саут-Даунсского университета, которые приходят к нам на кафедру изучать литературу и историю, не питают к истории никакого интереса. Их привлекает все свеженькое, вроде модных игрушек и новинок нигерийской поп-культуры. Те, кто готов хоть немного напрячься, удивляются, обнаружив, насколько доступно прошлое и как легко понять голоса исторических личностей. В ответ мы обычно замечаем, что это заслуживает гораздо большего удивления. Поэт Джеймс Фентон в конце двадцатого века писал то же самое. Всю прозу и поэзию, начиная с середины шестнадцатого века и далее, можно было читать без словаря. Таким образом, во времена Фентона и Бланди традиция постижимой литературы на английском насчитывала уже четыре с половиной столетия. Разумеется, она дотянулась и до нас. Мы, обитатели сонной республики на полузабытом архипелаге, — гордые наследники этой традиции. Мы знакомим студентов с самым знаменитым стихотворением сэра Томаса Уайета: «Бегут меня те, что искали встречи». Им несложно понять этот вечный рефрен низкой и высокой культуры: раньше она меня любила, а теперь разлюбила. Тут всегда самое время приобщить ребят к изяществу королевской строфы[9] и радостям пятистопного ямба. Мы излагаем им классическую точку зрения — этого требует наш декан, — но всерьез никто больше не верит, что ямб представляет собой базовый ритм естественной устной речи: посмотрите, сколько хореических стоп почти в любой обычной английской фразе. Само слово «фраза» — не что иное, как хорей. А еще есть три трехстопных размера.

Очевидно, что между шестнадцатым и двадцатым столетиями произношение у нас менялось. Поразительно, как мало изменился английский язык за последний век, несмотря на все его потрясения: войны, пандемии, обмен ядерными ударами, катастрофические Наводнение и Деструкцию, выгнавшие десятки миллионов человек из Африки на север, в Европу. Как сказал бы Адам Смит, бед на планете хватает[10].

На нашем недавнем семинарском цикле «Бланди и его круг» студенты вышли из ступора, обнаружив, насколько реальны все персонажи, и постепенно хорошо изучили Бланди, его голос, перепады настроения и то, как поэт менялся на протяжении всей своей карьеры. Одно из занятий мы с удовольствием посвятили поискам различий и параллелей между той порой и нынешней. Всем, кто собирался сесть за стол в Амбаре памятным октябрьским вечером 2014 года, суждено было прожить больше шестидесяти пяти лет. Сейчас средняя продолжительность жизни — шестьдесят два. Тогда, как и теперь, дело в основном решали и решают рак, сердечные болезни и деменция. Супруги Бланди и их гости жили, по нашим меркам, в раю. Вокруг них было больше цветов, деревьев, птиц, насекомых и диких зверей, хотя все это потихоньку начинало исчезать. Вина, которые пили гости Бланди, по качеству превосходили наши, их пища определенно была вкуснее и разнообразней и поступала к ним со всего мира. Воздух, которым они дышали, был более чистым и не таким радиоактивным. Медицинские услуги, предмет их постоянных жалоб, — более основательными и лучше организованными. Они могли отправиться из Амбара в любом направлении и часами шагать посуху. Однако ученые вроде Питера, племянника Бланди, понятия не имели ни о нашей элегантной и весьма поэтичной единой теории поля, ни о том, как получить дешевый съедобный белок из атмосферного углекислого газа и культивированных почвенных бактерий. До широкого внедрения ядерного синтеза, по крайней мере в Нигерии, тоже было еще далеко.

Мы обсуждали