Первая капля - Роман Золотов
Увидев нас, она улыбается. Искренне. Без поклона и заискивания говорит:
— Господин, — глаза её смеются. — Всё готово. Парная прогрета, веники запарены, стол накрыт.
— Спасибо, София.
Она чуть склоняет голову набок.
— Ба сказала, вы всё забыли. А имя моё помните.
— Мне его только что сказали, — признаюсь я.
Она звонко смеётся. И этот смех снимает последнее напряжение, которое висело между нами после кабинета.
Григорий подходит почти сразу. Выглядит он потрёпанно: на предплечье аккуратная повязка, лицо усталое. Но идёт ровно и, увидев баню, заметно оживляется.
— Ваше сиятельство, — он кивает графу. — Роман. Никита.
— Григорий Алексеевич, — граф смотрит на него, но тон его не терпит возражений. — Идёте с нами. Отдыхать.
Григорий переводит взгляд на меня. Я пожимаю плечами — сам не знаю, как так вышло. Он хмыкает.
— Хорошо. Но за веники отвечаю я.
Внутри баня оказывается именно такой, как надо. Тёмные стены, лавки из липы, запах дыма и трав. В предбаннике — стол, уже накрытый: бутылка водки, запотевшая, из погреба, тарелка с солёностями, хлеб, что-то копчёное, зелень. София хлопочет у стола, расставляя стопки. Затем с улыбкой выходит, решая оставить нас в мужской компании.
Граф снимает пиджак и вешает на крюк. Без него он выглядит проще. Обычный мужчина. С сединой на висках и шрамом на предплечье, которого я раньше не замечал. Никита уже стягивает рубаху, поглядывая на отца. Я следую их примеру.
Тело ноет, но двигается. Дед хорошо поработал.
В парной обжигающе жарко. Григорий плещет воды на камни — пар ударяет в лицо, и я на секунду зажмуриваюсь. Никита рядом со мной выдыхает.
Граф сидит на верхней лавке. Дышит ровно, явно наслаждаясь отдыхом. На лице — ни капли напряжения.
— Григорий, — говорит он коротко, будто каждое слово — это работа. — Веник.
Григорий берёт дубовый веник, уже размягчённый в кипятке. Подходит. И первый удар звучит как выстрел.
Я вздрагиваю. Смотрю на спину графа — на красные полосы, которые оставляет веник. Думаю: сейчас он его остановит. Но граф только протяжно выдыхает. И расслабляется ещё больше.
Григорий работает методично. Он бьёт умело, распределяя силу. И с каждым ударом в парной становится жарче. Не от камней — от Григория. Его мана, огненная, сама по себе добавляет градус. Воздух густеет. Дышать становится тяжелее. Но тело заметно расслабляется.
Я сижу на нижней лавке. Пот льётся ручьём. Никита рядом дышит тяжело, но терпит. Мы переглядываемся. В его глазах — «справимся?». Я неуверенно киваю.
Когда Григорий заканчивает, граф, отдышавшись, садится и поворачивается к нему:
— Хорош. Давно так не парился.
Григорий кивает и поворачивается ко мне.
— Роман. Твоя очередь.
Я смотрю на него. На веник. На графа, который сумел выжить под этим артобстрелом. И медленно поднимаюсь.
«Прощай, жизнь», — думаю я.
Ложусь на лавку. Дерево горячее, но я заставляю себя расслабиться. Григорий нависает надо мной.
Первый удар.
Я жду боли. Но боли нет. Глубокое, проникающее тепло. Веник опускается на спину, на плечи, на поясницу — и с каждым ударом из тела уходит напряжение, которое я даже не замечал. Григорий работает молча, и каждый удар вытягивает усталость и напряжение, скопившиеся за эти два дня.
— Дыши глубже, — говорит он.
Я дышу. И с каждым вдохом тело становится легче. Раны, залеченные дедом, перестают тянуть. Мышцы расслабляются. Голова проясняется.
Я не сразу понимаю, когда он заканчивает. Просто лежу и слушаю стук сердца.
— Спасибо, — говорю, садясь. И удивляюсь, насколько легче мне стало.
Григорий кивает и идёт к Никите.
Пока он работает с ним, я сижу рядом с графом. Мы молчим. И в это время я решаю поговорить с Симой:
— «Сим, что случилось? — осторожно спрашиваю. — Чего ты на меня обиделась?»
Её молчание длится недолго. Пару мгновений, и она отвечает мне.
— «Ты мог погибнуть… ты почти погиб. Зачем нужно было собой рисковать? — тихо спрашивает она. — Зачем кидаться под пули? Зачем рисковать с магией, которую мы не знаем? Что бы я делала, если бы ты умер?»
— «Прости. — Всё, что я могу сказать. — Прости за то, какой я. Ты понимаешь, что это было необходимо?»
— «Понимаю… — молчание. — Но не могу смириться. Не делай так больше. Не смей умирать, придурок. Слышишь меня?»
— «Я и не планировал. Больше никаких рискованных действий, обещаю».
— «Я тебе не верю, — отвечает Сима. — И мне, видимо, придётся смириться, что мой Рома такой идиот. Но я прошу тебя… Будь аккуратнее… Пожалуйста».
— «Клянусь. Больше никаких необдуманных поступков. Прежде чем бросаться под пули, подумаю над тем, как отступить».
— «Хорошо, так и делай. А не то… А не то я не буду с тобой разговаривать. Вот». — Пугает меня, но звучит это страшно.
— «Принял, теперь перед опасными делами я буду спрашивать у тебя разрешения».
— «Вот, это правильно. А если своей головой думать не научился, я за тебя подумаю».
Мы с Симой ещё какое-то время переговаривались мысленно. Разбирали бой: где я поспешил, где зря полез под пули, где можно было отступить и не геройствовать. Она ворчала, я огрызался, но в её ворчании было что-то успокаивающее. Так мы и сидели рядом с графом — я с закрытыми глазами, он с расслабленным лицом, — пока Воронцов не прервал нашу внутреннюю перепалку.
— Фёдор Ильич — хороший человек. Не подведи его, — говорит вдруг граф.
— Да, — соглашаюсь я. — Строгий, но хороший.
— Строгость необходима. Без этого не вырастить такого олуха, как ты. — Он тяжело вздохнул. — Но, кажется, я начинаю тебя уважать.
Я решаю не отвечать. Просто киваю.
Никита тем временем лежит под веником и, судя по лицу, наслаждается.
— Отец, — говорит он, когда Григорий заканчивает. — А ты почему согласился?
Граф смотрит на него. Потом переводит взгляд на меня. И улыбается — впервые за всё время.
— Потому что иногда нужно отдыхать. Не на этих балах, а вот так вот, — говорит он просто. — И потому что иногда полезно делать то, чего от тебя не ожидают.
Он поднимается, и мы, стройной цепочкой, идём в предбанник. Там уже ждёт накрытый стол. Ледяная водка, соленья, хлеб, копчёная рыба и сало.
— За знакомство, — говорит граф, поднимая стопку.
Мы выпиваем.
Водка обжигает горло. Никита кашляет, но потом смеётся. Григорий хмыкает. Граф смотрит на нас, и впервые в его глазах нет привычной оценки. Видно, что он расслабился. Мы