Директор подземелья. Ловушки, долги и драконы - Яр Воронцов

***

Последнее было лучшей рекламой из всех возможных, потому что каждый человек в глубине души убеждён: уж он-то точно не дурак.

А потом реклама перестала принадлежать нам.

Это всегда происходит незаметно.

Сначала ты придумываешь форму. Потом форму подхватывают слухи. Потом слухи обрастают чужими ожиданиями, глупостью, преувеличением, хвастовством и полуправдой, а ты уже не управляешь процессом — только стоишь на берегу и смотришь, как течение уносит лодку дальше, чем ты рассчитывал.

Утро того дня начиналось почти мирно.

Слишком мирно.

Бранн осматривал подпорки у входа. Мара на кухне спорила с Тормом о том, может ли похлёбка считаться «частью атмосферы». Фиска складывал новые бланки сертификатов в отдельный ящик с такой сдержанной гордостью, словно речь шла о военных наградах. Кранк в сокровищнице репетировал внушительную позу и жаловался, что при новом освещении у него недостаточно зловещая тень.

Я даже позволил себе подумать, что, возможно, на этот раз беда придёт не сразу.

И именно тогда крысы подали сигнал.

Сначала один.

Короткий, деловой.

Потом второй — резче.

Потом сразу несколько, один за другим, словно по невидимым нитям вокруг холма побежала тревога.

Мара замерла посреди лестницы и прислушалась, слегка наклонив голову. За последние недели она научилась слушать крыс так, как хорошие офицеры слушают дальнюю канонаду: не просто звук, а смысл, форму приближающегося события.

— Что там? — спросил я.

Она нахмурилась.

— Люди.

— Сколько?

Ответ пришёл не от неё, а в виде маленькой серой молнии.

Серая Ушина влетела в зал так быстро, что не вписалась в поворот и с размаху ударилась о ножку стола. Это уже само по себе говорило о многом. Разведчик, который теряет достоинство на глазах начальства, либо очень плох, либо очень спешит.

Крыса взобралась на стол, взъерошенная, пыльная, возмущённая, пискнула раз, другой, передала короткий магический импульс и стукнула лапой так сердито, будто лично обвиняла меня во всём происходящем.

Мара выслушала её, потом медленно выдохнула.

— Толпа, — сказала она.

— Насколько толпа?

— Настолько, что слово «группа» уже не помогает.

Мы вышли наружу.

Сначала я услышал голоса — неразборчивый гул, в котором переплетались смех, крики, споры, возбуждённые предположения, тот молодой шум, который всегда звучит одинаково: как будто мир ещё не успел никого толком ударить.

Потом показались первые люди.

Трое.

Пятеро.

Ещё четверо.

Потом стало ясно, что они не последние.

По дороге к холму тянулась целая вереница — новички, юные искатели приключений, случайные смельчаки, люди в слишком новых плащах, с мечами, у которых лезвия ещё не успели узнать настоящую работу, с луками, пахнущими мастерской, а не лесом, с начищенными пряжками, самоуверенностью, перьями в шляпах, смехом, нетерпением и тем роковым недостатком опыта, который особенно опасен в сочетании с энтузиазмом.

Один размахивал нашим объявлением, как знаменем.

Другой уже кричал: — Где тут карта? Мне говорили, есть карта!

Третья, совсем ещё девчонка с топором почти в половину себя, уверенно сообщала спутникам: — Если быстро пройти первый маршрут, можно успеть получить сертификат и на второй!

За ними шли ещё.

И ещё.

Я смотрел на эту процессию, на возбуждённые лица, на блеск дешёвых доспехов, на праздничную готовность к чужой опасности, и очень ясно понял одну простую вещь.

Реклама сработала.

Сработала слишком хорошо.

И в этот миг внутри меня поднялось то тяжёлое, знакомое спокойствие, которое приходит не перед победой и даже не перед боем, а перед неизбежной необходимостью быстро наводить порядок в уже начавшемся хаосе.

Потому что к нашему подземелью шла толпа.

А толпа новичков — это почти всегда всего лишь другое название для катастрофы, которая пока ещё улыбается.

Толпа у входа схлынула не сразу.

Сначала она шумела, требовала карт, спорила о скидках, спрашивала, где именно расположен дракон, и можно ли сначала посмотреть сокровищницу, а потом уже решать, насколько серьёзно относиться к угрозе смерти. Потом Фиска, как человек, рождённый для управления чужой неорганизованностью через таблицы и тонкое презрение, сумел превратить это бедствие в очередь. Очередь — величайшее достижение гражданской мысли. Она не делает людей умнее, но хотя бы заставляет их ошибаться по одному.

Мы приняли столько посетителей, сколько могли провести без немедленного превращения подземелья в братскую могилу, а остальных отправили ждать следующего окна. Из всей этой человеческой массы мне особенно запомнилась одна группа — не потому, что была самой шумной, а потому, что с самого начала производила редкое впечатление людей, которым опасность грозит не из-за злого рока, а из-за собственной неуклюжей изобретательности.

Их было четверо.

Первым шёл молодой человек в слишком новой кожаной куртке, с мечом, который ещё не успел потерять лавочный блеск. У него было открытое лицо, тот опасный вид бодрой уверенности, что свойственен людям, прожившим достаточно долго без серьёзных последствий своих решений, и повадка назначать себя главным, не дожидаясь согласия остальных.

Второй была девушка с двумя короткими косами, круглым щитом и выражением упрямства, заранее готового спорить с картой, погодой, дверью и законами природы. На поясе у неё висело сразу три флакона, и уже одно это настораживало: люди, носящие на себе много склянок, либо очень опытны, либо готовы в панике выпить не то.

Третьим оказался рыжеватый юноша с луком, мешком через плечо и лицом человека, который ещё не решил, является ли он осторожным или просто всё время опаздывает с храбростью. Он постоянно оглядывался, поправлял ремень, считал что-то про себя и, кажется, искренне хотел всё сделать правильно, но в компании более решительных товарищей это обычно означает лишь более сложный путь к ошибке.

Последним шёл невысокий маг в шапке с чересчур широкой тульей, которая делала его похожим на ребёнка, переодевшегося в чародея на праздник урожая. Он держал себя с серьёзностью, достойной гораздо более надёжных людей, и прижимал к груди книгу так, словно внутри лежал не сборник формул, а его единственный шанс не выглядеть глупо.

У них были имена, но в первые десять минут я запомнил только главное: эти четверо являли собой не отряд, а подвижную форму недоразумения.

— Мы готовы, — объявил первый, едва подойдя к столу регистрации.

— К чему именно? — спросил я.

— К испытаниям.