Директор подземелья. Ловушки, долги и драконы - Яр Воронцов

Фиска уже записывал их в книгу. Звали их, если память мне не изменяет, Тобиас, Лина, Мик и Пелл. Даже имена у них звучали так, будто были собраны с ярмарочного плаката о юных героях, погибающих во втором акте поучительной баллады.

Они купили одну простую карту на четверых, полспорили о том, кто её понесёт, трижды пересчитали деньги, получили краткий инструктаж, кивали не в тех местах и с таким усердием соглашались с правилами, что я сразу понял: из них не запомнили примерно ничего.

Поэтому я повёл их сам.

Иногда управлять подземельем — значит не строить, не считать, не спорить о ремонте и не вытаскивать ржавые пружины из стен. Иногда это значит идти на полшага впереди четырёх взрослых людей и внимательно следить, чтобы никто из них не умер от собственного замысла раньше второй развилки.

Первую ошибку они совершили ещё до того, как успели по-настоящему войти в маршрут.

У входа стояла полка с запасными принадлежностями: ветошь, мел, две верёвки, бутылка масла для механизмов, несколько рабочих флаконов и ящик, в котором Мара держала чистящие составы для отмывания старого налёта с металла. Рядом, отдельно и совершенно ясно, лежал запечатанный набор с обычными дорожными средствами первой помощи для посетителей.

Совершенно ясно — это, как я уже давно понял, не означает «понятно».

Лина первой схватила зелёный флакон и с деловым видом встряхнула его на свет.

— О, лечебное, — сказала она. — Хорошо, что взяли запас.

— Поставьте, — сказал я.

Она обернулась.

— Почему? Нам может понадобиться.

— Может. Но если вы выпьете это, вам понадобится уже ведро, вода и, вероятно, новый желудок.

Она посмотрела на пузырёк с сомнением.

— А что это?

— Состав для чистки медных накладок.

Пелл вытянул шею.

— Цвет очень похож на восстанавливающий настой.

— Именно поэтому Мара хотела написать на нём «не пить», — сказал я.

— А почему не написали? — спросил Тобиас.

— Потому что взрослым людям обычно не нужно отдельно сообщать, что полироль — это не лекарство.

Я сказал это спокойно, но мысленно уже внёс в список дел новую категорию табличек.

Дальше было хуже.

Или, возможно, просто последовательнее.

Мы шли по первому маршруту — по тому самому, который уже выдержал самоуверенных героев, любителей жалоб и первые попытки цивилизованной коммерции. Здесь всё было относительно надёжно: ловушки проверены, опасные зоны отмечены, таблички развешаны, маршруты рассчитаны так, чтобы посетитель мог почувствовать себя в опасности, не переходя при этом в категорию покойных.

Но это работало только если посетитель сотрудничает с действительностью.

Новички же вели себя так, словно мир был задачей, которую можно решить настойчивостью.

У первой закрытой двери, ведущей в служебный боковой коридор, Тобиас остановился с видом человека, обнаружившего явно важную тайну.

— Заперто, — сказал он.

— Потому что служебное, — ответил я.

— Или потому что там сокровища.

— Нет. Потому что там швабры, запасной крепёж и старая дренажная решётка.

Он прищурился.

— Это может быть уловкой.

Я уже вдохнул, чтобы объяснить, почему не все двери в мире обязаны скрывать древнее зло или золото, когда он неожиданно отступил на шаг.

— Сейчас откроем.

— Не надо, — сказал я.

— Я видел, как это делают.

— Кто?

— Ветеран один показывал.

Он наклонил голову, упёрся лбом в дверь и, прежде чем я успел его остановить, попытался открыть её головой.

Звук был глухой, убедительный и очень поучительный.

Дверь не открылась.

Тобиас отшатнулся, сел на пол и несколько секунд молча смотрел в пространство с тем выражением, которое бывает у людей, впервые столкнувшихся с грубой материальностью дерева.

— Зачем? — спросил я.

— Замок мог быть старый, — сказал он гнусаво.

— А лоб — новый.

Лина фыркнула. Мик помог Тобиасу подняться. Пелл с серьёзным видом заметил: — В теории, если бы древесина была гнилой…

— Она не гнилая, — отрезал я. — И ваши головы не считаются инструментом вскрытия.

Я всё больше убеждался, что с этой группой придётся работать не как с посетителями, а как с опасным грузом.

Они постоянно спорили о направлении.

Это было особенно утомительно, потому что карта у них была. Простая, понятная, с нарисованной стрелкой «вход», обозначением главного маршрута и примечанием: «Если сомневаетесь — идите по меткам на стене».

Они сомневались.

На первой развилке Тобиас уверенно ткнул вправо.

— Нам сюда.

— Нет, — сказала Лина. — На карте лестница слева.

— Это если смотреть от выхода.

— Мы и смотрим от выхода.

— Нет, мы смотрим от входа.

— Но вход позади, значит, это и есть направление от выхода!

Мик долго молчал, а потом очень осторожно предложил: — Может, спросим?

Они не спросили.

Вместо этого Пелл начал вертеть карту вверх ногами, потом боком, потом произнёс с профессорской важностью: — Если считать, что север условен…

— В подземелье север всегда условен, — сказал я. — Поэтому я и стою рядом. Налево.

Они разом повернулись ко мне.

— Налево? — переспросил Тобиас так, словно я нарушил какие-то тонкие принципы навигационного искусства.

— Налево.

— Точно?

— Если хотите выйти живыми и по расписанию — да.

Они пошли налево, но с тем видом, с каким люди принимают помощь только для того, чтобы позже иметь возможность обвинить советчика в собственной неудовлетворённости судьбой.

Поразительно, насколько быстро неопытный отряд может израсходовать чужое терпение, почти не совершая при этом ничего по-настоящему злонамеренного. Они не были наглыми. Не были жадными. Не пытались нарочно ломать имущество, не требовали «настоящих испытаний» и не спорили с каждой табличкой. Нет — они были куда опаснее. Они были искренне неготовыми.

И всё же в этой неготовности имелось что-то почти трогательное. Они ещё не разучились удивляться. Они по-настоящему радовались мелочам. Старый шлем в нише вызывал у них восторг, словно корона. Обычная сработавшая плита — благоговейное молчание. Даже ржавый рычаг, который теперь ни к чему не был подключён, Пелл рассматривал так, будто перед ним артефакт погибшей цивилизации.

Поэтому я продолжал вести их осторожно, как ведут лошадей через тонкий лёд: без резких движений, не давая испугаться настолько, чтобы они рванулись в неправильную сторону.

Настоящий удар по моим нервам случился в зале старых стражей.

Мы не подходили к опасной зоне близко — с прошлого раза я относился к этим фигурам с особой нелюбовью, — а шли боковым участком, где в свете