Отец моей подруги. Запретная связь - Рия Уллу

Ася

Холст, над которым Александр работал последние несколько часов, сорвался с мольберта с глухим, неприятным стуком. Он шлёпнулся на пол мастерской, и густые, вязкие мазки охры и сиены разлетелись в стороны, долетев даже до меня и забрызгав краской мои босые ступни. Холодная, липкая субстанция неприятно ощущалась на коже, но я не смела пошевелиться.

Александр отвернулся от мольберта, резким, яростным движением смахнув кисти со стола. Они полетели во все стороны, издавая резкие звуки, которые отдавались эхом в тишине студии.

— Нет, нет, нет! — его голос резанул, как стекло. — Все не то!

Он взглянул на меня. Его глаза были как угольки — чёрные, тлеющие, в них горел огонь неудачи и ярости. В этом взгляде не было понимания или сожаления, только требование, болезненное и неумолимое. И я не понимала, в чём причина. В нём? В его видении? Или во мне?

Неужели я была настолько плоха как модель, что не могла дать ему то, что он ищет? Эта мысль уколом вонзилась в сознание, добавляя к физической усталости ещё и эмоциональную боль.

Кисть, которую он всё ещё сжимал в руке, дрогнула. Я видела, как напряглись его пальцы, как побелели костяшки, и на секунду мне показалось, что он сейчас разобьёт её о стену, как сделал бы со всем, что не отвечало его требованиям.

Но вместо этого он резко выдохнул, словно сдерживая в себе бурю, и схватил новый, чистый холст. Он поставил его на мольберт с такой силой, что деревянная рама жалобно заскрипела.

— Позу. Снова, — приказал он, его голос был низким и жёстким.

Я послушно, насколько позволяло измученное тело, вытянула руку, пытаясь удержать изящный изгиб арабеска*, сделать его максимально эстетичным, воздушным, как требовало классическое искусство.

Но тело уже не слушалось. Спина ныла от часов неподвижности, мышцы дрожали от напряжения, которое я пыталась скрыть. Каждая секунда в этой позе ощущалась как вечность, как пытка, в которой моё тело было инструментом, а я – лишь исполнителем.

— Все не то, — проворчал он, подходя вплотную. — Ты устала, я понимаю... — он сделал паузу, и в его голосе прозвучало что-то, что могло бы быть пониманием, но тут же исчезло. — ...но ты будто недостаточно стараешься. Ты не отдаёшься этому полностью.

Слова впивались под кожу, будто тонкие, острые иглы.

"Недостаточно стараешься"?

Я стиснула зубы, сглотнув ком в горле, чувствуя, как дрожь от усталости и обиды подбирается к вискам. Я отдавала этому каждую каплю своей энергии, своей силы, даже своей души. Но он этого не видел. Или не хотел видеть. Для него существовало только его видение, его искусство, и если я не соответствовала ему, значит, это моя вина, мой недостаток.

Его слова заставили меня почувствовать себя ничтожной, неблагодарной, словно я ленилась, когда он вкладывал в это всего себя. Я чувствовала, как кровь приливает к лицу, но не от стыда, а от злости. Злости на себя, на него, на эту ситуацию, в которой я была одновременно объектом восхищения и объектом критики, инструментом и помехой.

— Прекрати, — голос прозвучал тише, чем хотелось. Я выпрямилась, наконец, отпуская неестественный изгиб тела, который так долго держала. — Пять часов, Александр. Пять часов мы здесь. Ты сам еле стоишь. Сколько часов ты вообще не спал? Варя сказала, что ты всю ночь находился здесь.

Его плечи дёрнулись — это было не совсем движение, скорее внутреннее сопротивление, словно он спорил сам с собой, пытаясь принять или отторгнуть мои слова. Глаза всё ещё горели тем же тлеющим огнём, но теперь, помимо разочарования и усталости, в них читалось что-то другое — секундное замешательство, а затем что-то вроде стыда.

Видимо, он не привык, чтобы ему указывали.

— Я… — начал он, запнувшись, как будто потерял нить мысли или не мог подобрать слова. Он провёл рукой по щетине на подбородке, и я заметила, как на его коже осталась тонкая синяя полоса от ультрамарина — явное свидетельство того, насколько он был погружен в работу, забывая обо всём на свете, даже о себе. — Прости. Я не хотел… Не хотел говорить так резко.

Его "не хотел" прозвучало для меня неубедительно, словно он только сейчас осознал, насколько сильно ранили его слова. Я молчала, просто глядя на него.

— Работа закончена. На сегодня. — Я потянулась к одежде, наброшенной на ширму. Ткань пахла его одеколоном, резким и притягательным ароматом. Этот запах внезапно вернул меня к воспоминаниям о тепле его тела, о его руках, о той нежности, которую он проявлял ко мне. Контраст между его недавней резкостью и этими воспоминаниями был поразительным.

— Подожди. — Он мгновенно оказался рядом и его пальцы, всё ещё испачканные краской, осторожно, но цепко обхватили моё запястье, останавливая меня. — Я не хотел… Наверное, я не совсем умею общаться с людьми. Обычно я… просто работаю.