Гений христианства - Франсуа Рене де Шатобриан
Народ гораздо мудрее философов. В каждом источнике, в каждом придорожном кресте, в каждом вздохе ночного ветра он видит чудо. Для верующего вся природа— нескончаемое чудо[381]. В страдании он молится своему святому — и обретает утешение. В тревоге за судьбу близких он дает обет, берет посох паломника, пересекает Альпы или Пиренеи, посещает собор Лоретской Богоматери [382] или собор святого Иакова в Галисии; падает ниц, молит святого возвратить ему сына (какого–нибудь бедного матроса, скитающегося среди морских просторов), спасти жену, продлить жизнь отцу. Сердце его чувствует облегчение. Он отправляется в обратный путь; он дует в раковину, найденную на морском берегу, и деревушки оглашаются звуками его безыскусной песни, славящей доброту Марии, матери Божьей. Каждому хочется получить из рук паломника какую–либо вещь. Сколько болезней излечивает одна–единственная освященная лента! Паломник возвращается в родную деревню: оправившаяся от родов жена, вновь обретенный сын, помолодевший отец выбегают ему навстречу.
Как счастливы те, кто верует! В радости они уверены, что улыбка никогда не покинет их уст; в горе они убеждены, что слезам их вот–вот наступит конец. Слезы верующих никогда не проливаются напрасно: религия собирает их в священный сосуд и подносит Предвечному.
Истинно верующий никогда не бывает одинок: добрый ангел неотступно сопровождает его, открывает ему во сне высшую правду, охраняет от злого духа. Преданность этого небесного друга столь велика, что он добровольно обрекает себя на пребывание в дольнем мире.
Было ли в древности что–либо, способное соперничать с многочисленными обрядами, распространенными некогда среди наших верующих? Найдя в лесной чаще тело убитого человека, люди ставили в этом месте крест — знак милосердия. Добрый самаритянин при виде этого креста должен был пролить слезу в память о несчастном, а истинно верующий — вознести молитву за брата своего. Ведь убитый путник мог быть и чужестранцем, павшим вдали от родной земли, подобно тому великому и непризнанному, кто был распят людьми вдали ог своего небесного отечества! Какая близость к нам Господа! какое возвышение человеческой природы! как поразительна отвага, с которой была однажды открыта эта связь нашего бренного существования с вечным бытием Властелина вселенной.
Мы не станем говорить о пришедшем на смену Столетним играм всеобщем отпущении грехов в юбилейные годы, погружающем христиан в купель раскаяния, очищающем их совесть и призывающем грешников положиться на милосердие религии[383]. Мы не станем говорить и о том, как во дни всеобщих бедствий толпы великих и малых сих шли, босые, от храма к храму, силясь отвратить гнев Божий от людей. Шествие возглавлял пастырь с веревкой на шее — смиренная жертва, приносимая во имя спасения стада.
Но имея в своем доме деревянное распятие, веточку освященного лавра, образ святого, простой люд не боялся страшных бедствий. Сколько раз верующие простирались ниц перед этими реликвиями, моля о помощи, в которой им отказали люди!
Кто не знает Лесной Богоматери, живущей в старом терновом кусте или на илистом дне источника? Чудеса ее известны всей округе. В скольких семействах матери убеждены, что они гораздо меньше мучились родами оттого, что призвали на помощь милосердную Лесную Марию! В уединенном месте, где она обитает, девушкам, потерявшим женихов, не раз являлись в лунном свете души их возлюбленных; девушки узнавали их голоса в журчании воды. У голубок, пьющих из этого источника, гнезда всегда полны яиц, а стебли цветов, растущих неподалеку, всегда усыпаны бутонами. Лесной святой подобает творить чудеса, легкие, как мох, в котором она прячется, и светлые, как воды, которые ее укрывают.
В трудную минуту религия всегда приносит утешение несчастным. Однажды мне довелось стать свидетелем кораблекрушения. Выбравшись на берег, матросы сбросили намокшую верхнюю одежду. Во время бури они дали обет деве Марии. Они направились к маленькой часовне святого Фомы. Шествие возглавлял капитан; деревенский люд следовал по пятам за матросами, распевая с ними «Ave, maris Stella» [384]. Священник отслужил мессу по случаю спасения, и матросы ex voto[385] развесили свою отяжелевшую от морской воды одежду на стенах часовни. Сколько бы философия ни заполняла свои страницы превосходными изречениями, сомнительно, чтобы несчастные стали когда–либо развешивать свои одежды на стенах ее храмов.
Тысячи знамений предвещали народу приход смерти, ведущей в вечность и потому исполненной поэзии, безмолвной и потому таинственной. Иногда перед чьей–либо кончиной сам собой начинал звонить колокол, иногда человек, которому суждено было умереть, слышал три удара в пол своей комнаты. Монахини–бенедиктинки перед тем, как отойти в мир иной, находили на пороге своих келий венки из белого терновника. Если сын умирал в далекой стране, это немедленно открывалось во сне его матери. Тем, кто отрицает предчувствия, никогда не узнать тайных путей, которыми подают друг другу весть два любящих сердца, находящиеся в разлуке. Часто покойник выходил из могилы и, явившись к другу, просил его молиться за спасение своей грешной души от вечных мук. Так религия позволяла дружбе разделить с Господом прекрасное право даровать душам вечное блаженство в кругу избранных [386].
Разнообразные, но неизменно связанные с религией поверья учили людей доброте: поверья эти исполнены такого простодушия, что приводят писателя в смущение.
Разорить гнездо ласточки, убить малиновку, королька, гостя деревенского очага — сверчка, собаку, до старости верно служившую хозяину дома, — все эти поступки рассматривались как своего рода святотатство, неизбежно приводящее к несчастью. Достойно восхищения почтение к старости: народ верил, что, когда в семье есть люди, достигшие преклонных лет, это — добрый знак и что старый слуга приносит счастье своему хозяину. Здесь слышны отголоски почитания ларов; вспомним также дочь Лавана, уносящую с собой родительских богов[387].
Простые люди свято верили, что всякому, кто совершил злодеяние, до конца дней его будут являться ужасные призраки. Древние, бывшие много мудрее нас, поостереглись бы разрушать эту полезную гармонию религии, совести и нравственности. Они никогда не отвергли бы и другое поверье, согласно которому приобрести свое добро нечестным путем значит заключить договор с князем тьмы и обречь свою душу на адские муки.
Наконец, у ветров, дождей, солнца, времен года, земледелия, ремесел, рождения, детства, супружества, старости, смерти — у всего были свои святые и свои иконы; никогда ни одна религия так не покровительствовала народу, как религия христианская[388].
Нет нужды строго осуждать эти верования. Сама религия предотвращала злоупотребления ими и наставляла верующих на путь истинный, ничего не запрещая [389]. Важно