Гений христианства - Франсуа Рене де Шатобриан
В Египте монастыри с круглыми маленькими кельями обнесены стеной, защищающей их от арабов. Над монастырскими постройками возвышается башня, с вершины которой взору открываются песчаные просторы; вдали сереют пирамиды и чернеют камни, указывающие путникам дорогу. Порой на горизонте, где небо смыкается с этой зыбкой равниной, проплывает караван абиссинцев или кочевников–бедуинов; порой полуденный вихрь вздымает столб песка, застилающий даль. Луна освещает голую землю, где не растет ни одной былинки, которая могла бы подать голос от легкого ветерка. Лишенная деревьев, пустыня обделена и тенью, и лишь под сенью монастырских стен можно вкусить прохладу.
Панамскому монаху с крыши его обители открывается зрелище двух морей, омывающих берега Нового Света: часто одно из иих волнуется, меж тем как другое мирно катит свои волны, и эта двойственная картина покоя и бури навевает глубокие размышления.
Из монастырей, построенных в Андах, можно разглядеть вдали Тихий океан. Прозрачный небесный свод, смыкаясь на горизонте с землей и морями, увенчивает храм веры как бы хрустальным куполом. Священные стены, обычно увитые плющом, расшиты здесь пурпурными вензелями настурций; лама переходит поток по плавучему мосту, образованному переплетением лиан; перуанец молит о помощи бога Лас Касаса.
Всем известны старинные европейские аббатства, укрытые в лесной чаще; лишь шпили колоколен, затерянные среди вершин дубов, указывают путнику их местоположение. Светским постройкам сообщает величие окружающая природа; христианская религия, напротив, сама облагораживает те места, где воздвигает свои алтари и хранит свои реликвии.
Глава третья О руинах вообще. — Два вида руин[375]
Поговорив о расположении памятников христианской религии, мы перейдем к рассмотрению их развалин. Они пробуждают в сердце священные воспоминания и вдохновляют искусства на создание трогательных сцен. Посвятим же несколько страниц этой поэзии смерти.
В каждом человеке живет тайное влечение к руинам. Чувство это проистекает из хрупкости нашей природы: картина разрушения напоминает нам о быстротечности нашего существования. Кроме того, любовь к руинам связана и с утешающей нас в нашем ничтожестве мыслью, что целые народы и люди, некогда столь знаменитые, не задержались на этой земле дольше того недолгого срока, что отпущен всем нам, простым смертным. Таким образом, руины освещают природу ярким светом нравственности; если на картине изображено разрушенное здание, то тщетно пытаемся мы оторвать от него взор. Оно неодолимо притягивает нас. Да и как могут творения рук человеческих не быть преходящими, коль скоро светить вечно не суждено даже солнцу, их озаряющему? Лишь тот, по чьей воле оно сияет в небесах, — единственный властитель, чье царство недоступно разрушению.
Есть два рода руин: одни руины создает время, другие— люди. Первые не оскорбляют взора, ибо вместе со временем трудится и природа[376]. Время обращает здания в развалины — природа сажает среди них цветы; время приоткрывает могилу — природа свивает на ней птичье гнездо: вечно плодоносная, она окружает смерть самыми пленительными грезами жизни.
Руины другого рода — не столько развалины, сколько обломки; они — само небытие и безысходность. Источник их — бедствия, а не время: они напоминают седые волосы на голове юноши. Кроме того, разрушения, в которых повинны люди, более жестоки и более необратимы, чем те, что производит время: если последние лишь подтачивают стены, то первые взрывают их. Когда Господь по одному ему ведомым причинам хочет ускорить гибель мира, он повелевает Времени отдать свою косу человеку, и Время с ужасом видит, как мы в мгновение ока совершаем то, на что ему потребовались бы века.
Однажды я прогуливался позади Люксембургского дворца и оказался возле того самого картезианского монастыря, который воспел г–н Фонтан[377]. Взорам моим предстал храм: в крыше его зияли дыры, окна были выбиты, двери заколочены досками. Другие постройки по большей части не уцелели. Я долго бродил среди черных мраморных надгробий; одни были разбиты на мелкие кусочки, на других еще можно было разобрать обрывки эпитафий. Я вошел во внутреннюю галерею; среди высокой травы и обломков росли два диких сливовых дерева. Полустертые росписи на стенах изображали сцены из жития святого Бруно[378]; на одной из стен собора уцелел циферблат; вместо мирных звуков заупокойной службы святилище оглашалось визгом пилы мастерового, ломавшего надгробия.
Всякому понятны мысли, посетившие меня в этом месте. Я вышел из монастыря с разбитым сердцем и побрел по улицам предместья, не разбирая дороги. Спускалась ночь; я шел по пустынной улице, зажатой между стен; внезапно до слуха моего донеслись звуки органа, и из близлежащего храма послышались слова гимна «Laudate Dominum, omnes gentes»[379]; это было на восьмой день после праздника Тела Господня. Невозможно описать, в какое волнение привели меня эти религиозные песнопения; казалось, глас небесный рек: «Христианин–отступник, как смеешь ты впадать в отчаяние? Ужели ты полагаешь, что я непостоянен, как люди, и покидаю тех, кого наказываю? Не ропщи, иди по стопам тех верных служителей, что, даже будучи повергнуты во прах, благословляют карающую их десницу».
Я вступил в храм в тот миг, когда священник давал благословение. Бедные женщины, старики, дети пали ниц. Я распростерся рядом с ними; из глаз моих струились слезы; в душе моей звучали слова: «Прости, о Господи, если я роптал, видя, что храм твой разорен, прости моему пошатнувшемуся рассудку! сам человек — не что иное, как рухнувшее здание, обломок греха и смерти; его жалкая любовь, его шаткая вера, его скудное милосердие, его слабые чувства, его беспомощные мысли, его разбитое сердце — все это одни развалины».
Глава шестая Гармония моральная. — Народные верования
Теперь мы оставим физическую гармонию, связующую памятники христианской религии с природой, и обратимся к моральной гармонии христианства. На первом месте здесь стоят народные верования — бытующие среди простого люда поверья и обряды, которые церковь не признает, но и не запрещает. Ведь они поистине не что иное, как проявление гармонии религии и природы. Если простым людям в вое ветра слышатся голоса мертвых, если крестьяне рассказывают о ночных привидениях и совершают паломничества ради излечения от болезней, то очевидно, что все эти верования—трогательное слияние явлений природы со священными догматами и несовершенством наших сердец. Поэтому чем теснее связана религия с народными верованиями, тем она поэтичнее, ибо основа поэзии — движения души и явления природы, которым религиозное чувство сообщает особую таинственность.
Мы были бы достойны жалости, если бы в стремлении все подчинить правилам разума осудили эти верования, помогающие простому люду переносить тяготы жизни и учащие его такой морали, какой никогда не научат