Белое движение. Неизвестные страницы Гражданской войны - Александр Никитич Севастьянов

Среди тех, кто из вынужденной эмиграции поспешил вернуться в Россию на пароходе «Константин», отплывшем 14 июня 1920 г. в Севастополь, числится и сестра милосердия Забугина (без инициалов, но другой такой, я думаю, не было)[65]. Откуда она выехала – неизвестно, но точно не из Сербии, Болгарии, не с островов и не из Поти – на тех были отдельные списки. Скорее всего, из Стамбула, который у нас упорно именовали Константинополем.

Прибыв в Крым, Таисия получила новое удостоверение личности, полагавшееся сестрам милосердия по приказу Врангеля № 3035 от 18.04.1920, и оклад жалованья по XIV классу табели «Б» для офицерских и классных чинов. Это были очень маленькие деньги: 8000 р. против 42 000 р. по I классу[66]. Расселяли сестер, как правило, по две в комнате, как и неженатых офицеров.

Хочу подчеркнуть, что бабку никто не заставлял возвращаться на фронт Гражданской войны. Вполне могла податься куда-нибудь в Сербию, а там и в Париж. Но таков был ее свободный выбор. Забегая вперед, отмечу, что она дважды не по своей воле вынуждена была покинуть Россию, эмигрировать, но дважды же своей волей вернулась обратно на страх и риск. Вот такой характер.

Советская власть не давала расслабиться. В 1931 г., после того, как ее муж, мой дед Борис Севастьянов, был арестован и расстрелян в рамках операции «Весна», проводимой Генрихом Ягодой и его подручными, бабку Таю как медработника сослали фельдшерицей в Башкирию (там была вспышка чумы) с малолетним сыном, моим отцом Никитой. Башкирия в 1920-е гг. была, мягко говоря, не самым здоровым местом для жизни. Сразу после окончания Гражданской войны по ней гуляли эпидемия за эпидемией: 33 % коренного населения болело трахомой, 40 % – тифом, 8,3 % – туберкулезом, 5,2 % – сифилисом. В 1921 г. вспыхнула эпидемия холеры: 11,5 тысяч больных; в 1923 г. было выявлено 260 тыс. случаев малярии. И в дальнейшем это был край, где распространялись всякие страшные болезни. Работа Таисии была очень ответственной и напряженной, отнимала все силы и время у молодой матери.

Не миновали заразные болезни и мальчика. В имеющемся в нашем архиве заявлении в ОГПУ от Таисии Севастьяновой указано, что Никитке вскорости был поставлен диагноз «хронической малярии… осложнившейся на нервную систему, ввиду его постоянного одиночества. За время пребывания в Ишлях он перенес несколько инфекционных заболеваний, благодаря ненормальных условий жизни и воспитания. (Население исключительно татаро-башкиры, детского коллектива нет, он остается совершенно один на все время моего отсутствия или даже выездов по району)».

Через год Таисии удалось вырваться из этой страшной ссылки и осесть в Подмосковье, в городе Подлипки, и даже поступить во 2-й медицинский институт на учебу. Пока сын жил то в Ленинграде у своих деда с бабкой, то в Москве у ее сестры, Таисия окончила институт в 1938 г. и выбрала себе распределение заведующей больницей в далекое село Ярцево, на Енисее, в Красноярском крае. По принципу «подале от царей – голова целей». Им, членам семьи «врага народа», надлежало залегать «на дно», таиться и шифроваться. Из этих же соображений она через год махнула еще дальше – в самый Туруханск, на 800 километров ниже по Енисею, за полярный круг, поближе в Ледовитому океану.

Однако, как только началась Великая Отечественная война, она сразу подала заявление на фронт и в январе 1943 г. погибла, гвардии капитан медицинской службы, во фронтовом госпитале под Осташковом – от прямого попадания немецкой бомбы.

Такова судьба моей бабки, дворянской девушки, беззаветно служившей своей Родине в любом ее обличье, независимо от общественного строя и рода правления, и бесстрашно встававшей во фронт против ее самых страшных врагов, как она их на тот момент понимала.

* * *

Но вернусь к судьбе моего деда, чтобы рассказать о самом выдающемся из его подвигов, попавшем в разнообразные летописи нашей страны. Сам он поведал об этом эпизоде на допросе у следователя Ф. Дегтярева, зафиксированном в деле № 106754, которое я конспектировал весной 1993 г. в приемной КГБ[67]. Итак:

«18.04.20 (старого стиля) под 1 мая канонерская лодка “Страж”, канонерская лодка “Грозный”, ледокол “Гайдамак” и катер “Никола Пашич” вышли в море. Среди моря корабли остановились и был созван совет командиров под председательством начальника штаба флотилии старшего лейтенанта Карпова Бориса Владимировича[68], который был на “Волге” (Люби в этом походе не участвовал, был болен, и его замещал ст. лейтенант Дон Сергей[69]).

Я не совещании этом не присутствовал, но по окончании его меня вызвал к себе Дон и передал распоряжение совета этих капитанов о том, что на рассвете я должен на катере, вооруженном двумя пулеметами и командой около 16 человек, под командой Карпова, ворваться в Мариупольский красный порт и захватить с собою какие возможно суда, а что будет захватить невозможно – затопить.

Эту операцию должны будем провести провокационным путем, а именно: наши канонерки будут обстреливать из артиллерии перелетами мой катер с таким расчетом, чтобы снаряды ложились и наносили поражение Мариупольскому порту и этим самым, с одной стороны, дадим возможность красным полагать, что они обстреливают нас, якобы отступающий советский сторожевой катер, чем самым обезопасить наше поражение со стороны красных, а с другой – нанести сокрушительный удар красной мариупольской флотилии и дать возможность нам успешно выполнить эту оперзадачу.

При входе нас в ворота Мариупольского порта, Карпов приказал открыть пулеметный огонь по порту, где находились два корабля, ледокольный катер “Республиканец” и баржа-паровая “Софья Куппа”[70].

Мне было дано вооружение – топор[71], ручная граната, Черепенников – револьвер “Браунинг”, а остальная команда в основном находилась на катере при двух пулеметах.

Не дожидаясь, пока “Никола Пашич” подойдет к “Республиканцу” вплотную, я и Черепенников выскочили на борт “Республиканца”, где ни одного человека не было, на котором оба 47-мм орудия были заряжены, и в пулементе была заряжена лента, и “Республиканец” был на ходовой готовности. Я обрубил швартовы “Республиканца”, подал конец буксира на “Пашич” и с Черепенниковым тут же перебежали на “Софью Куппа”, где также никого не было.

“Софья Куппа” стояла на якоре, но один я якорь снять не мог, начал рубить якорную цепь, в это время совершенно неожиданно для меня из-за угла здания показался красный отряд в 40