Другая женщина. Она хочет забрать мою семью - Оксана Барских

Для меня это немыслимо. Так почему Марк не видит в этом ничего такого?

Свекровь идет следом за Мартой, здоровается с Элеонорой и с каким-то намеком посматривает на меня. Я вспоминаю ее слова и иду наверх. Готовить комнату для Норы Гольденберг. Внутри после переглядываний со свекровью вспыхивает надежда, что Марк не стал бы при матери водить домой любовниц, и я надеюсь, что всему есть логичное объяснение.

Когда я заканчиваю и возвращаюсь к себе в спальню, спустя минут пять, наверное, в комнату входит Марк. Переодеться. Кажется, что сейчас идеальный момент для нашего разговора, только вот он вроде бы не горит желанием объясняться, весь сосредоточен на выборе одежды, движения резкие, порывистые, он явно зол, и кажется, что тронешь — и обожжешься.

— Марк, — зову я его, тихонько подавая голос, ведь надо же с чего-то начать.

Мы не чужие, я его жена, я могу по закону требовать объяснений.

— Что? — бросает он снова сквозь зубы, заставляя меня напрягаться.

— Что со Львом? Что случилось? — решаюсь проявить вежливость, ставя наперед не себя, а других, как привыкла, а в голове звучат слова свекрови о том, что я не должна позволять себя унижать.

И вроде всё понятно, я должна стать жестче, но пока не представляю, как перемениться в одно мгновение. Да и получалось ли это хоть у кого-то?

— Он в больнице, под ИВЛ, у него резко поднялась температура, одышка, стал задыхаться. Норе там делать нечего, поэтому она приехала сюда. У нее никого нет в стране.

Он говорит это и, видимо, сам понимает, как странно выглядят его слова. Да, возможно, у Норы нет родни, но будь она просто коллега, разве предложил бы ей ночевать в своем доме? Что-то я не припомню таких ситуаций. Он смотрит на меня и молчит, как будто ждет новых вопросов, а я не хочу их задавать, чтобы не слышать, как он юлит и усугубляет ситуацию.

— Надолго? — всё, что могу вымолвить я.

И злюсь на эту женщину. Да какое она вообще право имеет скорбеть на плече у чужого мужа?

— Я не знаю. Вик, послушай, это временно, я просто не мог оставить Нору без поддержки.

Марк, одетый только в распахнутую на груди рубашку, шагает ко мне, а я осматриваю его оголенную кожу и придирчиво ищу хоть какие-то признаки измены — засосы, царапины от ногтей, следы помады, и так тошно становится, что я закусываю губу чуть ли не до крови.

— Не мог? Почему? Она тебе так дорога?

— Дорога? В смысле дорога? Мы работаем вместе, она мой партнер, и Лев тоже. Только не говори, что ты приревновала? Сейчас не время. Вик, черт, я не спал всю ночь, мы готовим очень крупный проект, и тут Лев… Давай потом, а?

— Спрашивать про субботу и день рождения дочери тоже глупо, да? — интересуюсь я, понимая, что мы всё глубже тонем в этом болоте без возможности выбраться.

Если Лев умрет, будет бессмысленно и даже неприлично давить на Марка и требовать его развлекаться со мной и ребенком в детском центре. Он буквально намекает, что всю нашу жизнь нужно отложить из-за смерти его партнера. И я вроде понимаю, что это нормально, в порядке вещей, если бы это был, не дай бог, его отец, друг. Кто-то близкий. Но кто такой Лев? Еще месяц назад его даже на горизонте не было.

— Вик…

— Хорошо, Марк, что-то еще? — спрашиваю почти беззвучно, впиваясь ногтями в ладони, выдержка висит на волоске, я мечтаю упасть в постель и разрыдаться, потому что мой муж превратился в непрошибаемый камень, и я не могу до него достучаться.

Просто не знаю как!

— Ты можешь быть с Норой помягче? Ей сейчас тяжело.

— А мне легко? Ты привел в дом другую женщину, Марк!

— Она не женщина. Она мой партнер и нуждается в поддержке.

— Ты всех своих партнеров держишь за руку?

— Вик, не начинай снова! — психует он, глядя на меня с нервозным недовольством. — Мы это уже обсуждали! Ты не веришь моему слову? Или так не уверена в себе, раз представила, что я буду спать с партнершей по бизнесу? Ты же об этом думаешь?

— Обсуждали. Но ты меня не убедил! — наседаю я, поняв, что свою ревность мне уже не сдержать, я пыталась! Но в пылу ссоры снова вывалила на Марка свою паранойю, чем он очень недоволен.

— Как я должен убедить тебя, если моего слова тебе недостаточно? Я не делаю ничего такого, к чему можно ревновать! Может, в тебе говорит твоя неуверенность, а, Вик? Ты так часто говоришь о Норе, что сама меня к ней толкаешь.

Марк никогда не давал поводов считать, что он из тех мужчин, которые могут при первом же недопонимании в семье пойти налево. Когда мы впервые встретились, он уже был достаточно взрослый, старше моих ровесников и гораздо серьезнее. Производил впечатление уверенного в себе мужчины, который знает, чего хочет, и всегда добивается поставленных целей.

Долгое мне время казалось, что именно я с первого взгляда стала его целью.

Ухаживал он методично, был настойчивым, но не переходил черту, чем и привлек меня. А когда сделал предложение, я была уверена, что делает он это только потому, что хочет. Без чужого давления извне, не потому, что надо, не по залету.

Мне казалось, по любви…

И сейчас, когда он вот так просто заявляет мне о моей неуверенности в себе, о том, что я толкаю его в объятия Норы, мне становится горько и неприятно, словно меня пинком толкнули в пропасть. Всё это время я стояла на краю, а сейчас лечу и не чувствую своего тела.

Пытаюсь убедить себя, что Марк не хотел сделать мне больно, не хотел заставлять чувствовать себя ничтожеством, но ему удается пошатнуть мою самооценку.

Выходит, он всё видит, и ему увиденное не нравится.

— А ты меня любишь, Марк? — вырывается вдруг непроизвольно у меня, и я не могу сдержать порыв.

Выгляжу, наверное, в глазах мужа еще более жалко, чем минуту назад. Словно выпрашиваю у него любовь, которая должна дариться добровольно.

— Ты снова начинаешь, Вика? — уже раздраженее едва ли