Имя на ее губах - Любвизар
Элия перечитала проклятущую бумажку дважды. Сложила, сунула обратно в смолу. Ладони затряслись — слегка так, да только не от страха: тело само прочухало ту грязь, которую башка успела забыть. Она сидела и уставилась в окно. В голове — ни рож, ни криков, одна сухая выдержка из письма да имя, которое уже застряло в зубах.
Тобиас приплелся через час. Ввалился с корзиной, набитой вонючей травой, и замер на пороге, глянув на её харю. Опустил корзину на доски, подошел поближе.
— Чё стряслось? — выцедил он.
— Цапнула бумагу, — выронила она. — От Миры.
Он сполз на табурет напротив и заткнулся. Просто сидел и ждал, и от этого молчания тошнота подступала горлу сильнее, чем от любых расспросов.
— Знала она, что сдохнет, — тихо буркнула Элия. — Заранее накропала. Знала, что я себя живьем с потрохами сожру.
— Ты и жрала, — отрезал Тобиас. — Пять лет подряд. Вслух не пылила, да только я не слепой. Днем и ночью тут торчала, самых гнилых подбирала, спать себя не пускала. Я думал — характер дурной, а ты так вину смывала.
Элия повертела конверт в мозолистых пальцах.
— Не помню я, как оно жгло, — выдохнула она. — Ни вины не помню, ни боли этой проклятой. А письмо читаю — и пальцы колом встают. Мясо всё помнит, хоть башка и пустая.
— Мясо всегда помнит, — буркнул Тобиас. — Даже когда в башке сушь.
Он поднялся, нацедил из кадушки холодной воды, сунул ей кружку. Элия сглотнула пару глотков, чувствуя, как хлад возвращает её в лечилку — к прелому духу трав, к ёдкой вони, к скрипучим доскам под сапогами.
— Знал про бумажку? — скосила глаз.
— Не-а, — мотнул он головой. — Да только не удивлен. Мира такая и была. О чужих потрохах пеклась больше, чем о своих.
— Сказывай еще, — попросила Элия. — Чего я не знаю.
Тобиас уставился в бревенчатую стену, ковыряясь в своей памяти, как в старом сундуке.
— Зимой однажды припёрлась, — хмыкнул он. — Мороз стоял — собаки на лету замерзали. А она мешок с углем для печки приволокла. Через весь город перла, потому что знала, что у нас дрова на исходе. Четырнадцать лет девке было, мешок с нее ростом, а никому не отдала. Орала, что это тебе подарок на праздник.
Элия криво ухмыльнулась. Тепло под ребрами разлилось — настоящее, живое.
— Упрямая баба была.
— Страсть, — согласился Тобиас. — В тебя пошла.
Выплюнул без задней мысли, да только Элию эти слова зацепили. Упрямая. Ага. Это она про себя знала, даже когда в башке гулял ветер. Упрямство из её мяса никакой магией было не выжечь — оно в пальцах сидело, в жилах, в том, как она спину держала.
— Сделать для неё хочу кое-что, — выронила Элия. — Чё-нибудь толковое.
— Это чё, например?
— Не знаю. Настоящее чё-то. Не веники на холм таскать, как Марк, а чтоб надолго осталось.
Тобиас задумчиво почесал затылок, зыркнул на нее долгим взглядом.
— Приют она хотела. Для пацанвы сиротской, у которых родителей на войне покрошили. Все уши мне прожужжала. План на бумаге нацарапала: где койки ставить, где жратву варить, где малахольным гасать.
— Чертеж остался?
— Не-а. Но я помню, чё она там вырисовывала. Сотню раз мне в нос тыкала.
Элия отставила кружку, выпрямилась.
— Сложим приют, — отрезала она. — Не сразу, так постепенно. Клешнями работать умею. Ты соображаешь. Народец подтянем.
— Годы уйдут, Элия, — насупился Тобиас.
— А мне куда торопиться? Прошлого всё равно нет. Терять нечего.
Тобиас уставился на неё, и в глазах у парня прорезалось новое — не жалость паршивая, а уважуха. Подбородком мотнул:
— Ладно. Начнем потихоньку. Пойду к плотнику, он перед тобой в долгу ходить должен. С бревнами поможет.
— В долгу? С какого перепугу?
— Ты пацана его прошлой зимой вытащила. Горел от лихорадки, ты три ночи у его койки проторчала, не сходила. Выхаживала.
Элия этого не помнила, да и хрен с ним. Главное — дело сделано, и людям от этого польза. Намного сподручнее строить чё-то руками, чем просто так воздух коптить.
Вечером выкатилась из лечилки, поплелась за город, к холму Миры. Веников березовых брать не стала — не хрен Марка обезьянить. Просто уселась в сухую пыль возле камня, ляпнула ладонь на землю.
— Не помню я тебя, девка, — выдохнула в дерн. — А люблю. Хрен знает, откуда эта дрянь во мне сидит, да только сидит крепко. Сложу тебе дом для сирот. Чтобы знала — не забыла я тебя.
Ветер с поля надул, сухой травой провел по щеке — словно кто-то теплой ладонью смахнул пыль.
Вернулась в лечилку впотьмах. Тобиас ждал с миской каши. Жрали молча, да только молчанка эта была не гнилая, а ровная, спокойная — как у людей, которые затеяли дело.
— Завтра к плотнику попрусь, — выронила Элия, вытирая губы.
— Я с тобой, — отозвался Тобиас. — Он тебя увидит — испугается еще, онемеет.
— Да помнит он меня. Это я его не помню.
Тобиас ухмыльнулся, и Элия ответно скалилась. Прошлую жизнь она назад не выудила, да только новую лепить уже начала. И в этой новой жизни хватало места и Мире, и Тобиасу с приютом, и всему тому, чё она на горе сдуру растеряла.
Ночью снилась девка. Не гасала больше, не орала. Стояла, смотрела ровно и улыбалась во всю зубастую харю.
— Справишься, — выдохнула девка. — Знаю я тебя.
Элия проснулась с этим ощущением в груди. Не с памятью, нет — а с твердой уверенностью, что сапоги бьет в правильную сторону.
Глава 14
Плотника звали Герд, и он оказался аккурат таким, каким его расписывал Тобиас — плечистый, с клешнями в мозолях и дурной привычкой зыркать куда-то вбок, едва речь заходила о чём-то серьёзном. Его сарай торчал на самом отшибе Ауры, под самой стеной. Когда Элия перешагнула порог, ей в нос ударил густой, липкий дух свежей стружки и сосновой смолы. В груди опять прорезалось знакомое чутье, хоть башка и молчала, как прибитая.
— Слыхал, что приперлась обратно, — выцедил Герд, не отрываясь от верстака и шуруя стругом. — И что в башке у тебя — сплошная пустельга.
— Всё так, — отрезала Элия. — Да только хочу приют срубить. Для мелких, у которых родителей на войне покрошили. Тобиас сказывал, ты брёвнами подсобить