Имя на ее губах - Любвизар
Он смотрел на неё долго, губы сжал в нитку.
— Имя-то своё... не нашла в башке?
— Не-а, — Элия мотнула головой. — Помню только, как вы на гору орали. Элия. Это я, что ли?
— Ты, — выдохнул Ночной. — Твоё имя.
Она кивнула — мол, и ладно, сойдет за правду. Страха в ней не было, одна ровная, сухая глушь. Будто её вчера на той круче заново из грязи слепили, и теперь надо заново соображать, как пасть открывать да ногами двигать.
Вынырнули из буераков — а перед ними Аура. Вся как была: крыши синеют сединой, трубы дымят, мураши по улицам снуют. Да только Элии этот город казался чужим, будто картина в доме у бургомистра, которую она мельком видала через окно.
— Втискиваемся? — спросил Лунный, поравнявшись с ними.
— Погляжу, — сказала она. — Хочу зыркнуть, чё я там бросила.
Вперлись в город. Народ на улицах шарахался к стенам, вылупив шары. Зверей узнавали с ходу, да только не соображали, чё делать: стоят два людоеда плечом к плечу и взаимно глотки не рвут. Дичь.
Элия чесала по брусчатке, и в башке иногда скреблось — туманное такое чутье, что она тут сапоги сбивала, знала каждый угол и каждый забор. Но к чему перла, с кем пила, кого вытаскивала с того света — хоть кол на голове теши.
Лазарет.
Она замерла у высокого серого здания с темными окнами. В груди прорезался отзвук — тонкий, как комариный писк.
— Тут чё? — спросила она.
— Лечилка твоя, — хрипнул Ночной. — Ты тут коновалила, народишко с того света вытаскивала.
Элия толкнула тяжелую дубовую створку. В нос ударило прелой сушеной травой и едким йодом. Запах показался родным — ровно как лицо, которое забыла, а в сне видишь.
— Элия?! — заорали из глубины.
К ней вылетел парень — фартук в бурых пятнах, лапы мокрые, глаза на лбу.
— Элия! Вернулась! А мы тут уже помянули тебя! Тобиас орал, что ты за этими уродами увязалась, думали — всё, кишки на мотале...
Она уставилась на него. Парень аж светился от радости, а ей стало муторно. Не знала она его. Ни хари его, ни клички — ноль.
— Не помню я тебя, — честно сказала она.
Парень застыл. Лыба сползла, морда вытянулась.
— В смысле — не помнишь? — он ткнул пальцем себе в грудь. — Ты чё, дура? Я Тобиас! Мы же вместе гнойники вскрывали! Ты меня перевязки крутить учила, помнишь?!
— Не помню, — повторила она. — Вообще ничего не помню.
Тобиас перевел взгляд на Лунного и Ночного, торчавших в дверях. Глаза налились дурной злобой.
— Чё вы с ней сотворили, суки?!
— Ничего не творили, — отрезал Лунный. — Магия старая из камня её выгребла. За силу память отдала.
— Память отдала?!
— Не знаем мы, вернется или нет, — отмахнулся Ночной.
Тобиас подскочил к Элии, сцапал за мокрые клешни. Ладони у него были липкие, в травяном соке. Элия почему-то догадалась, что они всегда у него такие — отвары мешать.
— Вообще ни черта? — прошептал он. — Совсем густо?
Она поковырялась в башке. Пусто, как в выеденной тыкве. Зато ушами чуяла зной, закат на скале и тяжелые дыхалки этих двоих.
— Гору помню, — тихо выронила она. — Закат помню. И их. Всё. Больше ничего не застряло.
Тобиас отпустил её лапы, сдулся, сполз на табурет у стола. Уставился в дощатый пол, рожа белая, как полотно.
— Ты ж тут лучшей была... — выдавил он. — Столько народу вытащила. А теперь сама как дура не помнишь, чья ты.
— Помню, — упрямо буркнула она. — Меня Элией кличут.
— Да это любой дурак знает! Я про то, кем ты до этого была! До имени этого!
Элия только мотнула головой. Не знала. И ворошить эту труху ей не хотелось — муторно было, словно чужие обноски примерять.
Вышла на площадь. Воздух свежий, сухой. И вдруг она задрала башку: небушко над Аурои больше не синело гнилой серостью. Оно городилось золото-багровым, тёплым светом, и по нему перли пухлые, сухие облака.
— Это чё за красота? — выдохнула она.
— Закат обычный, — подошел Ночной, вставая рядом. — Он всегда тут был, просто ты из-за нашей гнили его не видела.
Элия смотрела на это золото и чувствовала, как внутри переливается не то радость, не то тупая тоска — ровно перед тем, как омут с головой накроет.
— Тут останусь, — выронила она. — В Ауре. Попробую сообразить, чё к чему.
— Мы с тобой сядем, — выцедил Лунный.
— Ни хрена вы не сядете, — срезала Элия. — Жмите в свои пустоши. Если вы тут торчать будете — миру точно плохо будет. Народ вас боится.
Мужики зыркнули на нее, и в их мутных бельмах прорезалась та самая тупая боль, которую они век друг на друга выливали — только теперь она на нее шла.
— Одну тебя бросить? — буркнул Ночной.
— Я не одна. Я с вами. Даже если вы на том краю земли репу чесать будете.
Они спорить не стали. Стояли на площади, а закат затапливал стены, мешая свет и тьму в один ровный, густой прополис.
— Вернемся, — выцедил Лунный. — Каждую весну приходить будем. Пока башку не прочистишь.
— Не прочищу, — ухмыльнулась Элия. — Но приходить — приходите. Посмотрим на ваши хари.
Они умотали на самом закате. Элия стояла у ратуши и смотрела им вслед, чувствуя, как внутри закручивается привычная пустельга. Боль ушла. Осталась ровная, сухая глушь — да тупое знание, что она есть.
А этого, пожалуй, хватит, чтобы дальше сапоги бить.
Глава 11
Тобиас не соображал, с какого бока к ней подступиться. Торчал в лазарете, словно дурак, у которого из рук ключи в колодец ухнули, и сыпал вопросами, на которые у нее в башке была сплошная протухшая сушь.
Элия сидела на койке у окна и смотрела, как он переставляет склянки. Третий раз за утро переставлял, мусолил их в лапах — просто не знал, куда себя деть. Ей хотелось рявкнуть, чтоб замер и не мозолил глаза, да только права такого за собой не чуяла: хрен его знает, чё у них тут раньше было, она ж его не помнила ни черта.
— Ты синие пузыри всегда влево совала, — выцедил Тобиас, поворачиваясь. — Орала ещё, что так сподручнее.
— Не помню, — отрезала она.
— Да знаю я... — Парень сдулся,