Имя на ее губах - Любвизар
— Может, и чужой.
— Не-а. Ты просто башку отбила. По книжкам знаю: бывает, от страха или от удара всё вышибет, а потом по капле возвращается. Склеится.
Элия глянула на свои ладони. Бледные, мозолистые. Зеленый гнилостный свет из-под кожи ушел — стлел на той круче вместе с закатом, вытек в тех двоих. Теперь она была обычной девкой, которая сидит в чужой лечилке и не догоняет, куда дальше сапоги бить.
— А если не склеится? — спросила она.
— Значит, с нуля начнем, — буркнул Тобиас. — Будешь заново учиться. Я покажу.
Ей хотелось выплюнуть, что никто его об этой помощи не просил, да слова застряли в глотке: у парня под глазами синели дурные мешки, а морда была такая, будто у него корову увели. Поняла: он же тоже в убытке. Потерял прежнюю Элию — ту, что синие пузыри налево ставила да гнойники резала.
— Ладно, — выдохнула она. — Учи.
Тобиас сподобился на кривую лыбу.
— Начнем с бинтов. Это самое простое.
Она встала, подошла к столу, где валялись сухие бинты и ржавые ножницы. Парень сгреб полосу ткани, показал: как крутить, как на рану мостить, как узлом схватывать. Элия смотрела на его пальцы, пыталась запомнить, а мысли пёрли на север. Где там щас Светлый с Ночным? Дочесали до своих пустошей? Зырят на закат или опять репу чешут?
— Ты слушаешь вообще? — толканул ее Тобиас.
— Слушаю. Вдвое сложил, перекрутил, на рану ляпнул.
— Давай сама.
Она цапала бинт, попыталась скрутить — хрен там, край съехал, тканина свалилась в грязь. Тобиас вздыхать не стал, просто подгреб ближе, сгреб её клешни в свои и показал заново — медленно, без психа. Ладони у него были липкие, в соке трав, и от этого прикосновения в груди скреблось что-то мутно-знакомое.
— Ты всегда так со мной возился? — скосила глаз Элия.
— Не-а, — хмыкнул он. — Это ты со мной возилась. Я ж сюда пацаном приперся, кровяки боялся, рану прополоскать не умел. Ты за загривок цапала и учила. Ровно как я щас.
Она уставилась на него. В глазах у парня стояла не жалость — глубокая, седая тоска.
— Любил меня, что ли? — выцедила она.
Тобиас замер. Пальцы на её запястьях сжались так, будто его кипятком окатили.
— Нет, — выплюнул он наконец. — Не любил. В рот тебе смотрел, как дурак. Ты для меня вроде старшей сестры была. Единственная, кто соображал, чё делать, когда кругом всё рушилось.
— Прости, — буркнула она. — Я не хотелa...
— Да забей. Ты ж не помнишь.
Он отвалил к окну, спина натянулась струной. Элия поняла, что сдуру расковыряла ему старую болячку.
— Пройдусь, — выронила она. — По городу пошатаюсь. Вдруг чё в башке прорежется.
— Я с тобой.
— Не надо. Одна хочу.
Он спорить не стал, только подбородком мотнул. Элия выскочила на улицу, глотая сухой, свежий воздух.
Аура жила своей жизнью. Народец суетился, на торжке лаялись, пацанва гоняла собак — и никому до неё дела не было. Она чесала мимо серых домов, и стены казались знакомыми, да только в башке не щелкало. Чужая она тут была, словно бродячая собака, которую прикормили у чужого порога.
У булочной застряла. Запах жареного теста и горелой корки ударил в нос — и внутри аж замёрзло всё. Знакомый запах. Родной.
— Элия? — окликнул кто-то.
Повернулась — баба с корзиной яблок таращится.
— Вернулась-таки, — выдохнула баба. — А мы думали, всё, с концами.
— Вернулась, — буркнула Элия.
— А эти... дуболомы где? С кем умотала?
— Ушли. В свои края подались.
Баба кивнула, да только в глазах прорезалось дикое удивление — словно знала больше, чем языком чесала.
— Помнишь меня?
— Не-а, — отрезала Элия. — Ни черта не помню.
Баба зыркнула на нее долго, тяжело, потом крутанулась и поплелась дальше. Элия смотрела ей в спину и чувствовала, как внутри закручивается знакомая сухая пустельга.
К вечеру приплелась обратно в лечилку. Тобиас торчал у дверей. Вопросами донимать не стал — подсунул миску с горячим варевом и уселся напротив.
— Я подумал тут, — выронил он, гоняя ложку. — Правильно, что осталась. Твое место тут. Надо соображать, кем ты была.
Элия помешала суп, ловя носом пар.
— А если не соображу?
— Значит, заново вылепишься. Да только всё равно тут будешь. С нами.
Она зыркнула на него — парень смотрел ровно, без подвоха. Стало тошно и муторно: за какие такие коврижки ей эта забота? Чё она ему сделала, что он над ней как мать над разбитым горшком трясется?
— Спасибо, — выцедила она.
— Не за что. Ты для меня больше сделала.
Она жрала варево, а он сидел напротив, и в комнате стояла тишина — сухая, ровная. Может, они всегда так жрали по вечерам. Хрен его знает.
— Расскажи про меня, — попросила она. — Раз сама не догоняю.
Тобиас отвалился на спинку стула, затянул: как пять лет назад впервые ввалился сюда, как она его гоняла, как вместе раненых пластали. Рассказал, как она у койки дохнущего солдата всю ночь торчала, за клешню его держала, пока тот от страха не издох, потому что орал, что в темноте оледенеет.
— Злая ты была иногда, — хмыкнул он. — Да только правильная. Не улыбалась, если тошно, и пургу не несла. Настоящая баба была.
Элия слушала, а перед глазами плыли серые тени — не мысли даже, а так, мутные пятна на стенке, которые тают, если приглядеться.
— Хочу такой же стать, — выдохнула она.
— Да ты и есть такая. Просто память пропила.
Он ухмыльнулся, и Элия улыбнулась в ответ — впервые за всё время, как на горе очнулась. Криво получилось, да зато от души.
Ночью лежала на койке, уставившись в потолок. Думала про Лунного с Ночным, про багровый закат, про камень, что выел из неё прошлую жизнь. Жалко не было. Дали бы второй раз переиграть — снова бы на ту гору попёрлась.
Зажмурилась, представила их: стоят два дурака на макушке скалы, зырят на солнце и впервые за тысячу лет друг другу хари не рвут. Дочесали до дома. Не режутся.
И прочухала: не одна она. Без памяти, без старых шрамов — а всё равно не одна.
С этой мыслью и провалилась в сон. И в башке стояла тишина.
Глава 12
Прощерилось две недели. Элия худо-бедно притерлась к лечилке: к кислому духу сухих трав, к ёдкой вони, к скрипучим половицам и к тому, что