Имя на ее губах - Любвизар
Герд отвалил рубанок, вытер засаленные лапы о фартук. Уставился на неё долгим, тяжелым взглядом — без злобы, да с оглядкой, ровно как мужик, который боится сдуру поверить в доброе весло, чтоб потом локти не кусать.
— Пацана моего вытащила, — выдохнул он. — Я не забывчивый. Чё надо-то?
— Лес. Гвозди. Инструмент. Ну и твои клешни, если не в падлу. Строить я не умею, да учиться буду.
— Учиться... — переврал он, и в усах проскочила кривая лыба. — Ты всегда училась. Даже когда от тебя этого не ждали.
Сговорились. Сказал, что разберет старый сушняк на задворках, и сам встанет на каркас. Элия выкатилась на улицу, чувствуя, как под ребрами наливается тяжелое, ровное спокойствие — ровно когда допираешь, что прешь в правильную сторону.
Через три дня начали колотить. Герд приволок двух подмастерьев — сопляков с круглыми харями, Тобиас мотался за гвоздями да дрянью всякой, а Элия делала чё прикажут: пилила, таскала, дергала, вбивала. После первого дня лапы ломило так, будто по ним бревном прошлись, да только боль была правильная, сухая. Проваливалась в сон с ходу, без всяких дурных картинок.
Через неделю приплелся Марк. Нарисовался утром, молча сцапал молоток и встал с нею плечом к плечу. В глаза не лез, да от него больше не несло той гнилой тоской — перло ровное, сухое упрямство. Тоже нашел, за чё зацепиться.
— Знала, что Мира про приют бубнила? — спросил он на перекуре, прожевывая сухой хлеб с сыром.
— Тобиас сказывал, — буркнула Элия. — Чертеж был.
— Помню я тот чертеж, — хмыкнул Марк. — Показывала мне. Кухню вырисовывала во всю стену да загороди для пацанвы. Орала, что мелкие должны хохотать, даже если совсем одни остались.
Элия скосила глаз: рожа у Марка, когда он про девку плел, становилась мягче, разглаживалась, будто старая рана переставала ночесь ныть.
— Вспомнила чё про неё? — спросил он.
— Не-а. Имя одно. Да про собак вот.
— Она всех любила, — выцедил Марк. — Даже скотов, которым по морде смазать надо было.
Поперли дальше стучать. И Элия прочухала, что между ними с Марком плесень сошла — не то чтоб сдружились, а так, зацепились друг за друга через ту девку, что прикопана на холме.
К концу второй недели скелет приюта встал. Элия торчала перед ним в сумерках, когда все уже свалили, и зыркала на деревянные ребра. Кривоватый выходил, где-то стропило съехало, да только стоял. Крепко стоял.
— Красивый будет, — выдохнула она в темноту.
— Уж точно не паршивый.
Повернулась — Тобиас сзади плетется, вытирая засаленные ладони о штанины.
— Чё не свалил? — спросила.
— За тобой приглядеть. Ты же за работой про жратву забываешь.
— Ничего я не забываю. Просто не лезет.
Парень подошел, встал рядом, уставился на брусья.
— Мира бы орала от радости, — выцедил он.
— Думаешь?
— Знаю. Всегда бубнила, что ты упертая. Что если тебе в башку вдолбится — хоть гору своротишь, а сделаешь.
Элия глянула на него. Закат брызнул в харю Тобиасу красным, и парень казался старше своих лет — видать, лечилка из него всю дурь выжала.
— Любил её, да? — выронила она.
Он заткнулся. Пальцы сжались в кулаки так, что костяшки побелели.
— Неважно щас, — буркнул.
— Важно. Сказывай.
Он повернулся, и в глазах больше не было пряток. Обычная, сухая правда.
— Любил, — выплюнул он. — Ага. Да только она на Марка зыркала. И чё мне, глотку ему рвать? Он мужик правильный. И тогда был, и щас не скурвился.
— Чё раньше молчал?
— А накой тебе моя грязь? Своей хватало.
Элия смотрела на него и чуяла, как внутри поворачивается жила. Не помнила она прошлого, да только знала: этот парень ей не просто коновал из каморки. Братан он ей. Настоящий.
— Вроде брата ты мне был, — выдохнула она. — Не помню, да чую. Пекся обо мне, как о родной.
Тобиас ничего не хрюкнул, да только плечи у него опустились, будто он мешок с углем с горба сбросил.
Так и торчали у скелета, пока солнце валилось за стену, заливая небушко горячим золотом. Элия впервые прочухала: дома она. Не в той трухе, что забыла, а здесь — среди свежих стружек, гвоздей да чужой верности.
— Завтра крышу зачнем, — выцедил Тобиас.
— Зачнем, — кивнула она.
Поплелась в лечилку. На улице опять закат давал жару — ровно такой же, как на той проклятой горе, когда братаны за руки держались. И Элия знала: зырят они на нее щас. Каждый в своей сухой пустельге, да в одну минуту.
Ввалилась в лечилку, затеплила каганчик, села к столу. А на досках — конверт. Новый. Смолы нет, подписи нет, да почерк мелкий, сухой, ровный — как у писаря, что приказы строчит.
Вскрыла. На четвертине пару строчек выведено:
«Дочесали. Оба. Не режемся. Думаем про тебя. Каждый день. Если чё в башке прорежется — чиркани. Будем ждать. К. и Д.»
Элия сжала бумагу. В глазах сыро стало, щипать начало. Не помнила она их харь, не помнила имен, да знала их до последней жилки — двух дураков, что стояли на макушке скалы и впервые за тысячу лет перестали глотки драть.
Цапнула перо, мокнула в сажу. Накропала на обороте одно-единственное слово:
«Помню».
Глава 15
Ответ припёрся через две недели. Элия его и не ждала — старалась башку не забивать всякой трухой, потому как день-деньской перла на стройку приюта, а по вечерам сидела в лечилке, разбирая старые, засаленные Тобиасовы бумажки. Да только однажды утром на порог выкатился пацан с конвертом в кулаке. Не из наших, не из Ауры: штаны драные из грубой рогожи выдавали северянина, а сам вылупился на Элию с таким диким любопытством, словно перед ним живой леший встал, про которого бабки на завалинках байки травят.
— Тебе, — буркнул пацан, суя бумагу. — От господина.
— От какого ещё господина? — скосила глаз Элия.
— От обоих. Орали, чтоб только тебе в клешни отдал.
Она цапала конверт. Тяжелый, не то что прошлый раз. Вскрыла — внутри два листа, исписанных вовсе разным почерком. Первый — сухой, ровный, буква к букве, как по линейке. Второй — размашистый, в кляксах, словно писали колом, а кое-где чернила поплыли, будто на них водой брызнули или соплей капнули.
Развернула первый.
«Элия. Ответ твой получили. Одно слово накропала, да весит оно больше, чем вся наша бывшая ругань. Мы ж не