Герой поневоле - Николай Бирюздин

у него есть я и всякий, кто окажется рядом. Вход в тело — касание, это я знаю не по книгам, а по себе. И в ложе, в сорока одном шаге от черты, будет сидеть человек, который окликнул меня в парке через дорожку и усадил рядом с собой на скамью, никого не спрашивая, и после, в темноте, при жене и лакее, рассказал мне про лампаду и про отцовскую руку поверх своей. Теодор в ту ночь велел запомнить расстояние. Полтора шага и стол. В следующий раз стола может не быть — это тоже он.

Ему нужен принц.

Я стоял на утоптанном снегу у самой извести и держал эту мысль на весу, и она держалась. Потом я приладил к ней вторую половину — как именно, — и вторая половина не пошла.

Упасть я могу. Хуже того — упасть я могу и не по своей воле: в первую же ночь он выдернул меня из тела рывком, вверх и назад, и держал потом за плечи, и хватка у бестелесного оказалась вполне вещественная. Уронить это тело он может когда захочет, и разрешения не спросит. Дальше, впрочем, начинается то, чего никакими шагами не купишь. К упавшему в круге входят распорядители, за ними лекарь: это их место и их работа. Принц может сорваться с ложи, а может не сорваться, и, даже сорвавшись, дойдёт третьим или четвёртым, и коснётся ли он меня — вопрос, а не расчёт. На «если побежит» отгрузку не назначают.

Он не стал бы. Он ждал полгода и считал шаги — значит, у него есть дверь, которая не может не открыться.

Я посмотрел на ложу с другой стороны и на сарай за оградой, где ничего не было. Дверь не находилась, и с плаца я ушёл, унося цифру сорок один и пустую графу.

* * *

Дилижанс пришёл в темноте, с фонарём на левом крюке и без фонаря на правом.

Аглая держала меня за руку от самых ворот, крепко, но не жалась, и второй рукой придерживала карман, чтобы подкова не била по ноге. Дед выбрался четвёртым, в шинели без погон, с одним саквояжем, и на снег ступил правой — той, которой учили ступать полвека назад.

Он увидел меня. Потом увидел, кто рядом.

Саквояж он поставил прямо в снег.

— Аглая, — сказал он.

Не «девочка» и не «дитя моё» — то, что говорят над детьми, у которых вчера умер отец. Он назвал её по имени, первым из старших, кого я тут знаю, и так, будто они виделись в прошлое воскресенье.

— Дедушка, — сказала она. Не вопросом.

— Аглая.

— Вы меня в августе не узнали. Сказали «выросла».

— Узнал, — сказал дед. — «Выросла» — это и есть узнал.

Он постоял. Потом опустился на колено прямо в снег, что для его колена было дороже, чем он показал.

Обнимать её он не стал. Взял саквояж, дал ей нести свою шапку: нести шапку — это дело, а дело держит лучше утешения. Дорогой он спрашивал про лекаря и про правление, и я отвечал по пунктам.

Про тетрадь я не сказал. Он спросил бы, откуда она, и пришлось бы отвечать, что мой дядя четыре раза пробовал меня убить и записывал расходы.

У поворота к общежитию он остановился и полез во внутренний карман.

— На расходы тебе, — сказал он. — Круг завтра, а у тебя, поди, и перчаток целых нет.

Вот тут я и подошёл вплотную к тому, чтобы попросить. В бумажнике у него лежало ровно то, чего не хватало моей второй строке, и он отдал бы не спросив. Я стоял и считал, сколько взять и как потом смотреть ему в затылок, когда он пойдёт к дилижансу обратно.

— Не надо, — сказал я. — Перчатки целы.

Он посмотрел на мою руку в перчатке, но ничего не сказал, а деньги убрал.

Аглая шла между нами и несла шапку двумя руками, впереди себя, как несут полную чашку.

* * *

Ночью я вышел раньше обычного, потому что назавтра надо было вставать в шесть.

— Один вопрос, — сказал я. — Не про турнир.

— Спрашивай.

— Зачем вам шаги от ложи до черты?

Мгла у стен лежала ровно, поля шляпы не шевельнулись. Пауза вышла длиннее, чем у него бывает, и я успел заметить, что считаю её, как считал бы простой.

— Ты уже спрашивал в ноябре, — сказал Теодор. — Я ответил.

— Вы ответили, что хотите знать, где стоите. Это не ответ на «сколько шагов».

— Это тот ответ, который у тебя есть.

Сорт был знакомый. Не «не знаю», а «не скажу», и «не скажу» означает, что сказать есть что. Давить я не стал: я и так получил то, за чем шёл. Он не сказал «затем, что ни за чем».

— Хорошо, — сказал я. — Второе. Вы велели принести, когда досохнет.

— Досохло?

— Не всё. Принцип.

— Излагай.

— Кто стреляет один раз, покупает не попадание, — сказал я. — Попадание мне не по карману: заряд один, права на промах нет. Продаётся чужой шаг. Человек — и не только человек — уходит от того, что видит, и оказывается не где хочет, а где его поставили. Вот это место и надо купить заранее.

Теодор молчал дольше, чем требовалось, чтобы понять.

— Чем купишь?

— Тем, что он увидит.

— А дальше?

— Дальше — моё, — сказал я.

Он отступил от стены на шаг — у него это означает конец разговора — и остановился на полдороге.

— В моё время это называли приманкой на глаз, — сказал он. — Так брали и зверя, и людей. Ты пришёл к этому сам, за три месяца, из книги в четыре фунта и одной свечи. — Поля шляпы качнулись. — Не показывай остального никому. И мне не надо.

— Не покажу.

— Завтра стой долго, — сказал Теодор. — Не побеждать. Стоять.

Я шагнул в тело. За окном по плацу ходили с фонарём — известь на морозе схватывается плохо. Обе кости лежали в сундуке на холстине, устьями врозь, и на спинке рабочей я оставил заусенец, чтобы в темноте и в перчатке не перепутать её со второй.

* * *

Круг перенесли с воскресенья на субботу ещё в конце ноября, одной строкой на доске в сенях; в Академии такие строки не объясняют.

К семи роспись вывесили в двух местах. Из семидесяти одного семеро за неделю принесли свидетельства от лекаря, и к жребию вышло шестьдесят четыре — число, при котором сетка сходится без остатка, и распорядители его, надо полагать, любят. Тянули за нас, пары