Герой поневоле - Николай Бирюздин

— Мастеровой, — сказал он.

— Мастеровой. И ещё, дядя. — Софья говорила негромко, и половица за дверью больше не скрипела. — Я шесть лет сидела на крыльце коптильни и считала, кто что вам носит и по скольку. Я и теперь считать умею. Имя моё вы знаете. Ваше — я. Ровно.

Он усмехнулся — коротко, в сторону печки, не ей.

— Ровно, — сказал он и крикнул в дверь одно слово.

Засов отошёл.

* * *

За воротами Софья повернула не к рядам, а направо, к валу, и прибавила шагу так, будто вспомнила о деле.

Их я увидел на втором углу — двоих, в тулупах, от погреба, тем же переулком и на том же расстоянии. В субботу я одно такое сопровождение уже отходил и умел его считать; но Софья свернула к валу раньше, чем я их увидел, а стало быть, считала быстрее. Она не спросила, куда мне. Она вела.

Дым от коптильни стоял над вторым двором низко, и Софья, войдя в него, остановилась на полшага — ровно на полшага — и пошла дальше. Я вспомнил библиотеку и фразу, которую она тогда не договорила.

Во втором дворе на козлах стояли корыта, между ними висело бельё, замёрзшее колом, и женщина у крайнего корыта выжимала простыню. Руки у неё были красные до локтя. Она подняла голову на шаги и посмотрела сначала на Софью, потом на платок.

— Не воскресенье, — сказала она.

— Не воскресенье. Мы через двор, мам.

Женщина посмотрела на меня. Не в лицо — на сапоги, потом на руки.

— Кто?

— Никто. Подручный.

— Подручный. — Она отжала простыню до конца, повесила её на верёвку, и вода с неё пошла на снег. — За сараем доска на прежнем месте. Ты знаешь.

— Знаю.

— Двое? — спросила мать, не оборачиваясь к воротам.

— Двое.

— Пусть заходят. У меня щёлок горячий.

Софья подошла, взяла у неё из рук вторую простыню, отжала сама — в два оборота, как отжимают привычно, — и повесила рядом с первой. Мать не мешала и не помогла. Среди простыней на верёвке висела форменная рубаха с академическим клеймом на подоле — прачечная отдавала на эту сторону то, чего ей не жалко, и эта сторона стирала его обратно.

Крыльцо коптильни было в три ступени, и на нём никто не сидел.

За сараем доска отходила на одном гвозде, и щель за ней была как раз на ребёнка одиннадцати лет. Я прошёл боком и оставил на гвозде клок армяка; Софья прошла следом и не оставила ничего. Дальше был чужой огород, потом ещё один, потом переулок, и в переулке стоял фонарь с целым стеклом.

На мосту она сказала первое слово с самого двора.

— Там я прачкина дочка. — Она не обернулась. — Здесь — прислуга. Ни той ни другой фамилии не положено, так что не спрашивайте.

— Я не спрашивал.

— Спросите. — Она помолчала до середины моста. — Обмывать надо всегда. Запомните, если пойдёте без меня.

— Без вас не пойду.

— Пойдёте. — Она перехватила корзину на другой локоть; от корзины тянуло холодом мне в бок. — Ледник при кухне. Я хожу туда за льдом для старика дважды в неделю. Положу в соль. Вашего имени писать не буду.

— Чьё напишете?

— Ничьё.

У последнего газового столба она свернула к чёрному ходу, а я пошёл к воротам. Сторож отпер калитку, посмотрел на мой армяк, на штаны, на меня — и не узнал.

* * *

— «Так один говорил», — сказал я.

— Слышал. — Теодор стоял у стены. — Кто говорил — не знаю. Первый сорт. Дважды не спрашивай, второй раз выйдет тот же.

— Я не спрашиваю. Я кладу рядом с пакетом. Двадцать два года назад посторонний брал у Л. М. осеннее, свежее и иного не брал, и сегодня человек за мостом узнал слова. Не меня — слова.

— Слова живут дольше лиц. Ты сам видел сегодня, как их не узнают.

— Я не о лицах. Двадцать два года — и тот же двор, и, может статься, тот же человек. Он спросил «чей», а не «кто». Он привык, что за железой хозяева не ходят сами.

— Оттого тот, кто ходил сам, ему и запомнился. — Поля шляпы качнулись. — Это считай дальше без меня — ты умеешь. А вещь считай при мне. Вслух. Днём ты считал губами, а губами ты пропускаешь.

Я сел на камень.

— Кость с каналом, стенка два пальца. Камень в канале, торцом к выходу, насухо. Жила от камня к выходу.

— Что первым?

— Унимающее. Оно живёт три недели, всё остальное — сколько угодно. Окалину тру в пыль в пятницу, воск топлю там же, железу — часть. Замешиваю в субботу, кладу у выхода, у кости. В середину не кладу, в середине не держит, проверено трижды.

— Кем?

— Тем, кто говорил давно. — Я подождал; он не отозвался. — Кусок «удар» у самого выхода, обратной стороной — лицом к камню. Толчок идёт в дыру, отдача — в спинку, спинка — в ладонь. Ладонь помнит.

— Мыть железу?

— Уже мыли. Больше нельзя.

— Кто сказал?

— Скупщик. — Я подумал. — И книга. Книга сказала «две недели», скупщик — три, если в соли и в темноте. Вы в октябре сказали: в руках у того, кто умеет, дольше. Я записал вас третьим.

— Запиши первым. Я говорил раньше обоих. — Он отступил от стены на полшага. — Дальше. Что не так с тем, что ты принёс?

Он слышал всё, и знал всё, и всё-таки спросил, — впрочем, он всегда спрашивал то, что я и без него собирался сказать, только вслух это выходило хуже.

— Она мелкая. С первого снега, не осенняя. Он писал: иного не брать. Я взял иное.

— Ты взял, что было. Он писал для того, у кого был выбор.

— Хватит?

— На один раз хватит и мелкой, — сказал Теодор. — На девять я тебе не обещал. Считай на один — я это говорил в субботу, и с субботы ничего не переменилось, кроме того, что теперь у тебя есть чем считать.

— Десять дней, — сказал я. — Железа даст три недели по скупщику и две по книге. Обе цифры длиннее десяти. За полгода это первая позиция, у которой срок жизни длиннее срока поставки.

— Первая, — согласился Теодор. — Не последняя. Запомни, как это считается, — пригодится, когда сроки будут не твои.

Я встал.

— Она в леднике при кухне. Под ничьим именем. У девочки с фартуком.

— Слышал. — Пауза была отмеренная. — Единственную железу ты отдал на хранение девочке, которая не знает, что хранит. В субботу вышло наоборот — она