Там, где упало небо - Алекс Крэйтон
Урядник шагнул к столу, и Шаповалов смотрел, как его вещи одна за другой исчезают в холщовом мешке. Паспорт. Часы. Зажигалка. Фонарь. Рация. Телефон. Нож Петровича. Одеяло. Аптечка. Блокнот. Последней Евграф Ильич взял иконку, повертел в толстых пальцах, хотел было тоже сунуть в мешок, но пристав остановил его движением руки.
— Образ оставьте ему, — сказал он. — Это не вещественное доказательство. Пусть молится, коли верует.
Урядник пожал плечами и протянул иконку Вадиму. Тот взял её, ещё тёплую от чужих рук, и сжал в кулаке, не в силах сказать ни слова.
Мешок урядник завязал бечёвкой, пристав капнул на узел сургучом, расплавленным над свечой, и приложил к сургучу печатку, висевшую у него на цепочке. Потом Евграф Ильич отпер огромным ключом железный сундук у стены — замок открылся с натужным скрежетом, — опустил мешок внутрь, на какие-то бумаги и холщовые свёртки, и снова запер. Ключ пристав забрал себе и повесил на ту же цепочку, рядом с печаткой.
Вадим смотрел и запоминал. Сундук у стены, справа от печи. Ключ на цепочке у пристава. Зачем запоминал — и сам не знал. Профессиональная привычка, наверное. Геодезист всегда должен знать, где лежит репер.
Холодная — так здесь называли место, куда сажали провинившихся, — оказалась старой полуземлянкой на задах фактории, у самой кромки леса.
Когда-то это было зимовье, первое жильё на месте нынешней фактории, срубленное, может быть, ещё в те времена, когда здесь стояли одни тунгусские чумы. Сруб из толстых, почерневших от времени и копоти лиственничных брёвен наполовину ушёл в землю, так что окошко, единственное, крошечное, забранное тремя ржавыми железными прутьями, приходилось почти вровень с травой. Крыша — плоская, накатом из брёвен, засыпанным землёй и обложенным дёрном, на котором росла трава и даже пара молодых берёзок. Дверь — тяжёлая, дубовая, обитая полосами железа, на кованых петлях. Засов снаружи, замок.
Урядник отпер замок, отодвинул засов, распахнул дверь и легонько подтолкнул Вадима в спину.
— Принимайте, господа хорошие, — сказал он в темноту. — Новенький к вам. Не обижайте.
И захлопнул дверь.
Внутри было темно, сыро и душно. Пахло прелью, старым деревом, дымом, человеческим потом и махоркой. Вниз, к земляному полу, вели три ступеньки. Сквозь окошко сочился слабый серый свет, в котором кружилась пыль. Вдоль стен — нары, грубо сколоченные из жердей, застеленные сеном. В углу — печурка, сложенная из камней, остывшая, с закопчённым котелком. И та же кадушка под крышкой, что была в амбаре— судя по идущему от неё лёгкому амбре служившая всё тем же отхожим местом, именуемым в народе —парашей.
На нарах кто-то шевельнулся.
— Гляди-ка, — раздался из темноты хрипловатый, весёлый, нахальный голос. — Ещё одного фараоны приволокли. Ну, заходи, дядя, не стесняйся. Хоромы у нас, конечно, не графские, зато и денег за постой не берут.
Голос хохотнул, довольный собственной шуткой, а с противоположных нар кто-то сказал спокойно, интеллигентно, с лёгкой хрипотцой простуженного горла:
— Фрол, перестаньте паясничать. Человек с дороги, видите — еле на ногах стоит. Проходите, прошу вас. Садитесь вот сюда, здесь посуше.
Глаза постепенно привыкали к сумраку, и Шаповалов разглядел своих новых соседей.
На левых нарах, вольготно развалившись, полулежал мужик лет тридцати, жилистый, вертлявый, с хитрым подвижным лицом, на котором, казалось, ни одна черта не могла удержаться на месте больше секунды. Нос перебит, причём не раз, — свёрнут набок. Щёку от уха до подбородка пересекал белёсый шрам. Рыжеватая клочковатая бородка, нечёсаные волосы, глаза — светлые, наглые, весёлые и холодные одновременно. Одет в рваную ситцевую рубаху навыпуск, когда-то красную, а теперь неопределённого бурого цвета, в плисовые штаны и стоптанные сапоги с отвёрнутыми голенищами. На шее — медный крестик на засаленном шнурке. Руки — длинные, ловкие, беспокойные, с обкусанными ногтями, — не знали покоя: что-то вертели, теребили, перебирали.
На правых нарах сидел человек совсем иного склада. Лет тридцати пяти, худой, сутулый, с длинным бледным лицом, обрамлённым тёмной бородкой клинышком. Высокий лоб с залысинами, впалые щёки, очки в тонкой железной оправе, одно стекло которых треснуло наискосок. Одет он был в потёртую студенческую тужурку с медными пуговицами — пуговицы, впрочем, были спороты, остались только нитки, — под ней косоворотка, когда-то белая. Брюки, заправленные в разбитые сапоги. На коленях лежала раскрытая книга, растрёпанная, без обложки, и он придерживал её пальцами, длинными, тонкими, перепачканными чернилами, — пальцами человека, привыкшего писать.
Он поднялся навстречу Вадиму — неловко, пригнувшись под низким потолком — и протянул руку.
— Ветлугин, — представился он. — Лев Аркадьевич. Бывший межевой инженер, ныне административно-ссыльный, а с недавних пор, как изволите видеть, арестант за самовольную отлучку с места поселения. А это, — он кивнул на левые нары, — Фрол Елизарович Шкворнев. Род занятий его, полагаю, он изложит вам сам, причём в самых красочных выражениях.
— Шкворень, — поправил рыжий, ухмыляясь во весь рот, отчего шрам на щеке изогнулся змеёй. — Для своих — Шкворень. А Елизаровичем меня только поп в метриках писал, да и тот, поди, спьяну. Будем знакомы, дядя. А тебя за какие дела фараоны замели?
Вадим пожал руку Ветлугину — рука была сухая, горячая, с крепким, неожиданно сильным пожатием — и сел на нары.
— Шаповалов, — сказал он. — Вадим. Инженер-геодезист. За что замели — сам не знаю. Говорят, за шпиона приняли.
В холодной на секунду повисла тишина. Потом Шкворень присвистнул, а Ветлугин медленно опустился на свои нары, не сводя с новичка внимательного взгляда сквозь треснувшее стекло.
— Геодезист, — повторил он. — Здесь? На Тунгуске? Вот уж воистину неисповедимы пути Господни.
К вечеру Вадим знал о своих