Рассвет русского царства. Книга 16 - Тимофей Грехов

Я велел Ратмиру выделить из обозных всех, кто хоть раз держал молот, и посадил их к кузнецам подмастерьями. Стало лучше, но ненамного.

А на седьмой день пришёл буран.

Не метель, как на Клязьме, когда снег валит сверху и мешает смотреть. Буран шёл снизу: ветер поднял с левого берега снег, который лежал там неделями, и понёс его над рекой. В тот момент я находился в середине колонны и в какой-то миг полк Шуйского, который находился всего в двухстах шагах, растворился, будто его никогда не было.

Как вы уже поняли, остановить войско я успел. И в плохой видимости я приказал полкам ставить шатры, при этом коней свести в середину. Кто успел, тот поставил. Кто не успел, тот сидел под санями, укрывшись рогожей, и ждал.

Ждать пришлось до утра.

Шатры из воскового полотна держали. Я в этом не сомневался, потому что в Александрийске их пробовали на дожде и на ветре, но не на таком. Ветер бил в стенку так, что колья гнулись, а полотно только хлопало и не рвалось. Внутри было терпимо. Буржуйка грела, Ива за занавеской спала, а я сидел и слушал, как за полотном воет, и думал о тех, у кого шатра нет.

Утром считали потери.

Восемь коней, задохнувшихся в снегу. Двадцать один человек умер от переохлаждения. Троим Фёдору пришлось резать пальцы.

Потом ещё откапывались полдня. Ещё день ушёл, чтобы снова выстроить колонну, потому что за ночь её раздуло по всей ширине реки, и сани стояли где попало, а некоторые унесло на левый берег, и их искали.

Вместо тридцати вёрст в тот день мы прошли ноль. А на следующий всего двенадцать.

Вечером после бурана Ива долго не ложилась.

Она сидела у буржуйки, вытянув к ней ноги в шерстяных чулках, и смотрела на огонь. Было скучно, а настроения разговаривать ни у меня, ни у неё не было. Так и уснули в тишине.

К третьему складу Кара-Булата подошли на девятый день.

Он стоял там, где сказал мурза. На правом берегу, под яром, в устье безымянной речки, которая летом впадала в Волгу. Амбары были свежие. Частокол вокруг них был поставлен, но не закончен.

Сена было две трети от росписи. Овса половина.

Старший над складом, молодой мурза, объяснял, глядя мимо меня, что санный путь встал поздно, что с казанских лугов возили три недели, что последний обоз ушёл из Казани за два дня до нас и дойдёт дней через пять. Кара-Булат слушал его молча. Когда мурза закончил, он сказал ему что-то по-татарски, и мурза побелел.

— Он не врёт, — сказал мне Кара-Булат по-русски. — Я знаю, кто возил, и это правда, что не успели.

— Тогда пусть не бледнеет. — Я посмотрел на амбары. — Две трети это две трети. Лучше, чем ничего.

Ждать обоз мы, разумеется, не стали.

Взяли, что было, погрузили на сани, и я велел урезать корм коням. Не по всем полкам, а по боярским дружинам, у которых кони были откормлены на своих дворах и могли неделю пожить на половине. Курмышские, казанцы и передовой полк получали полную. Бояре зашумели. Шуйский их успокоил, объяснив, что на половине сидят их кони, а не они сами, и что если они хотят, то могут поменяться с курмышскими местами в голове колонны и получать полную. Желающих, разумеется, не нашлось.

Ниже третьего склада Волга повернула на юг.

Здесь ветер стал суше. Снег на левом берегу лежал тоньше, и сквозь него местами проступала бурая трава.

Здесь проявили себя вражеские лазутчики.

Это было на двенадцатый день, к полудню. Я ехал в голове своего полка, когда от казанцев прискакал всадник, спешился и сказал, что мурза велел передать, что в шести верстах впереди, на левом берегу, видели пятерых конных. Они стояли на бугре, смотрели на реку, а когда казанская сотня пошла к ним, ушли в степь. Догонять не стали, потому что кони у них были свежие, а у казанцев после утра нет.

— Ордынцы? — спросил я.

— Кому же ещё тут быть, — ответил воин.

Я кивнул. Отправил его назад с приказом: не гнаться. Смотреть. Считать. Если подойдут ближе двух вёрст, брать. Если нет, пусть смотрят.

Шуйский, ехавший рядом, посмотрел на меня.

— Они теперь знают, что мы идём.

— Они знали, что мы идём, ещё когда мы стояли под Нижним, — сказал я. — Кара-Булат говорил, что в Сарае готовились. Теперь они знают, где мы. И сколько.

— И что делать?

— Ничего, — пожал я плечами. — Будем идти дальше.

На следующий день лазутчиков видели трижды. По двое, по трое, всегда на левом берегу и всегда далеко. Они не прятались. Стояли, смотрели, потом уходили. Казанцы один раз попробовали обойти их по степи, зайти сзади и отрезать от отхода, и одного взяли. Молодого совсем, лет семнадцати, с двумя луками и мешком сушёного мяса за седлом.

Его привели ко мне вечером.

Он стоял в шатре, связанный, и смотрел в пол. Кара-Булат спросил его по-татарски откуда он. Тот ответил. Мурза спросил ещё. Тот молчал. Мурза сказал ему что-то длинное, и парень поднял глаза и ответил одним словом.

— Он из людей Муртазы, — перевёл Кара-Булат. — Стоят они ниже, в четырёх переходах, вместе с Шейх-Ахмедом. Сколько их, он не знает. Говорит, много. Говорит, ханы ждут тебя, воевода.

Я посмотрел на парня, и был этот парень чем-то похож на Севу. К тому же он был воином… хотя крови он нашей пролить не успел. Если говорить современным языком, то он был военнопленным.

— Отпустить, — приказал я.

Кара-Булат посмотрел на меня.

— Отпустить и дать коня. Вернуть его мяса на два дня. И пусть скачет к своему хану и расскажет, что видел. Сколько нас и что мы скоро будем!

— Зачем ты его отпускаешь? — наклонил голову Кара-Булат. — Он враг и, когда начнётся бой, он будет сражаться против нас. И стараться пролить нашу кровь.

Он был прав, но я уже не собирался менять решения.

— Затем, что он видел наших воинов вблизи. Видел наши кухни, кузницы, сытых воинов, получающих еду из передвижных кухонь. Расскажет обо всём этом своим товарищам, и они начнут падать духом. — И чуть тише добавил. — По крайней мере я на это надеюсь.

Мурза помолчал и кивнул. По-моему, ему это понравилось.