Рассвет русского царства. Книга 16 - Тимофей Грехов

О Хасане я думал каждый вечер.

Не о том, что он сделает, а о том, где он. По всему, что я знал, он должен был стоять за Волгой, к востоку, где-то у Яика, с тем, что у него осталось. Восемь тысяч, если верить Кара-Булату. Пять, если верить худшим слухам. Некрас видел его осенью, и Хасан тогда сказал, что зимой сам пойдёт на братьев. Я отписал ему план: когда Москва войдёт в степь, идти к братьям с миром, встать с ними против общего врага, а в бою ударить в спину.

План был хороший. Настолько хороший, что мог сработать и в другую сторону.

Хасан мог встать с братьями против меня и в бою ударить по нам. Полагаться на случай я не собирался, и если Хасан решит играть против меня, то не успокоюсь пока не отправлю его гнилую душонку к предкам.

Если считать с того момента, как мы вышли из Казани, на восемнадцатый день передовые сотни казанцев прислали гонца.

— Мурза видит их, — сказал он с седла. — Впереди. Много.

Я взял Шуйского, Холмского и сотню Ратмира, и мы пошли вперёд. Полки я велел остановить и не разворачивать. Кухни не гасить.

Кара-Булат ждал нас на яру.

Правый берег здесь поднимался особенно высоко, саженей на тридцать, и с него Волга была видна вниз по течению вёрст на десять. Она шла прямо, потом уходила влево, у поворота левый берег отступал от реки, и там, между рекой и степью, лежала низина. Широкая, вёрст в пять, с оврагами, с полосой кустов по краю. В неё впадала речка с востока и по её руслу шла белая дорога в степь.

Вся низина была в дыму.

Не в одном дыму, а в тысячах. Юрты. Шатры. Коновязи и тысячи… тысячи чёрных точек. Дым стоял столбами, ветра там почти не было, и столбы эти сливались в один серый полог над низиной.

— Вот и они, — сказал Кара-Булат.

Я смотрел долго. Не считал. Считать отсюда было нельзя, а по дымам это делать бесполезно, потому что степняк ставит юрту. Я смотрел на другое.

На то, как они встали.

Что ж, встали они грамотно. Низина за спиной у них уходила в степь, и оттуда шёл подвоз и, если что, был отход. Речка давала воду для коней, потому что прорубь в Волге на тридцать тысяч коней это работа, а там речка мелкая… её и ломали. Овраги по краям низины закрывали фланги. Лёд перед ними был открыт, и любой, кто пошёл бы к ним по льду, шёл бы под стрелами с версту, не имея места, где укрыться.

Так встал бы и я. Если бы у меня была конница и не было пушек.

— Они пришли сюда, чтобы встретить нас здесь, — сказал Холмский.

— Здесь лучше, — сказал я. — Для них.

— Сколько их, мурза? — спросил Ярослав. — По-твоему.

Он смотрел на низину долго. Губы у него шевелились.

— Коновязей я вижу… — он повёл рукой от реки к оврагам, — много. Юрт не считай, считать надо коней. У степняка на войне два коня, у тех, кто богаче, три. Я вижу тысяч сорок голов. Значит, людей восемнадцать. Может, двадцать. Больше нет, у них негде было взять.

— Муртаза и Шейх-Ахмед?

— Оба. — Он показал. — Белый хвост у реки, это Муртаза. Он старший, он ближе к воде, ему честь. Чёрный у оврагов, это Шейх-Ахмед. Ему хуже место, но у него за спиной дорога в степь. Думаю, он это выбрал сам. — И добавил. — Шейх всегда был хитрее брата и, если что, уйдёт первым.

Я кивнул, запоминая эти слова.

Ратмир за моей спиной сплюнул на снег.

— Две пятых от того, что было на Суре, — сказал он. — И ни одной пушки не видать.

— Пушки у них есть, — сказал Кара-Булат, не оборачиваясь. — Тюфяки. Штук десять, старых. Ахмат покупал у генуэзцев, и что не потерял на Суре, то осталось. Но стрелять из них они умеют плохо.

Я ещё раз оглядел низину. Потом посмотрел на яр под нами, на лёд, на левый берег напротив.

— Лагерь ставим здесь, — сказал я. — Две версты выше по реке. Правый берег, под яром. Полки на льду, обоз к берегу, пушки вперёд. Гуляй-города собирать сегодня, пока светло. К утру должны стоять.

— Две версты? — Холмский повернулся ко мне. — Это же…

— Это на выстрел из лука не достанешь, а конной лавой не разгонишься. Ближе нельзя, дальше не нужно. Я хочу, чтобы они нас видели. Хочу, чтобы они видели пушки. И чтобы им было далеко до нас скакать, но близко смотреть.

* * *

Лагерь ставили до темноты.

Место я выбрал хорошее… возможно были и лучше, но другое некогда было искать. Правый берег здесь спускался к реке пологим откосом в пять саженей, и там лежала полоса ровного льда шириной в полверсты, а дальше река. Откос закрывал нас от степного ветра. Сверху, с яра, казанцы видели степь на десять вёрст. Внизу, на льду, было где развернуть полки. Обоз я поставил под самый откос, кухни к обозу, лекарские шатры за кухнями, туда, куда ни одна стрела не долетит.

Гуляй-города собирали на льду.

Я привёз их десять. Не тех, что были под Казанью два года назад, а новых, из александрийских досок, которые пила резала ровно, и потому щиты входили в пазы без топора. Каждый город это восемь щитов на полозьях, с бойницами, с двумя поворотными углами и с местом под пушку посередине. Собирался он за несколько часов, если люди знали, что делают. Мои знали.

В двух верстах, в низине, ордынцы наблюдали за нашими приготовлениями. Я видел их конные разъезды на левом берегу, они стояли по бугру, по пять-десять человек. Наблюдали, как мы ставим щиты. Как выкатываем стволы. Как дымят кухни. Я не мешал. На это и был расчёт — сломить их дух, так что пусть смотрят. Пусть бегут к ханам и рассказывают, что у русских по всему льду стоят деревянные стены, а из стен торчат дула пушек, которые многие уже видели на Суре пять лет назад.

Военный совет я собрал в своём шатре, когда стемнело.

Шуйский, Холмский-младший, Бельский, Рязанский,