Рассвет русского царства. Книга 16 - Тимофей Грехов
Кара-Булат уже сидел в седле. Он ждал нас у ворот, и за воротами, на улице, ждала его сотня, а за стеной, на лугу за Казанкой, ждали остальные три тысячи.
Инна села в сани последней. Проходя мимо меня, она задержалась.
— Вы вчера с Ивой сговорились? — спросил я вполголоса.
— О чём?
— Ты знаешь, о чём.
— Дмитрий, — сказала она с невинным лицом, — я всю ночь спала. Спроси у неё.
Ива в седле сделала вид, что поправляет тетиву. Моя фантазия была богатой, и я уже успел себе напредставлять многое, но быстро сообразил, что Инна меня снова дразнит.
Мы выехали.
Я оглянулся один раз, у ворот. Василиса всё ещё стояла на крыльце, Яков встал рядом с ней, и держал её за руку. Потом ворота закрылись.
Войско выступило с рассветом.
Из Казани с нами шло три тысячи всадников, каждый из них с луком и каждый умел стрелять с седла на скаку так, как никто на Руси не умел. Вёл их, разумеется, Кара-Булат. Он поставил над сотнями своих людей, тех, кому доверял, и мне сказал, что если кто из них побежит, то побежит через его труп.
Якова я с собой не брал. Не собирался с самого начала. За Казанью надо было следить, держать руку на пульсе. Двое мурз уже пробовали убить его, а потом планировали поднять мятеж. И я понимал, что Казань ещё не скоро успокоится. Найдутся ещё те, кто решит вспомнить величие Золотой орды. А если наместник уйдёт со мной в поход, они найдутся быстрее.
Так что Яков остался, хотя, признаться честно, я хотел бы видеть его в своём окружении. Такому спину подставить не страшно.
Ниже Казани Волга стала другой.
Не шире, она и до того была в версту, а пустой. Лес, который от Нижнего шёл по обоим берегам сплошной стеной, начал редеть на второй день, а на четвёртый правый берег поднялся яром и на нём остались только голые кусты да редкие дубы, кривые от ветра. Ни деревень, ни дымов. Кара-Булат сказал, что деревни были до Ибрагима. Потом их сожгли. Два года назад русские воины. Причем по моему приказу. Надо было подчинить Казань, и многие местные были переселены на территорию Руси.
Так было просто необходимо, если я хотел, чтобы Казань не поднимала голову и процесс обрусения шёл без постоянных мятежей.
Порядок колонны я переменил ещё под Казанью.
Впереди теперь шли казанцы. Не потому, что я им доверял больше своих, а потому что они лучше всех чувствовали себя на этой реке. Их кони были привычны к степному ветру, их люди умели чувствовать лёд так, как мои умели читать лес. Кара-Булат разбил три тысячи на шесть колонн и пустил их веером: передние сотни уходили вперёд на пять вёрст, а боковые шли по берегам, на яру и по левой равнине, и оттуда видели степь на десяток вёрст в каждую сторону.
За казанцами шёл передовой полк Холмского. Семён ворчал, что его посадили в хвост татарам, но ворчал недолго, потому что через два дня сам увидел, как казанский разъезд остановил его сотню в полуверсте от промоины, которую пешие с вехами уже прошли и не заметили. Промоина была под снегом, тёмная, и над ней стоял пар. После этого Семён ворчать перестал и стал посылать своих десятников к казанцам учиться.
За Холмским шли мы. Шуйский, тверские, нижегородские, боярские дружины, мои. Обоз. Кухни в головах полков, как на Клязьме. Кузницы. Лекарские сани. За обозом хвост из тех, кто отстал, и их подгоняли Ратмировы сотни, потому что отстать здесь было хуже, чем на Клязьме. Там отставший вечером догонял свой полк у стога. Здесь он вечером оставался один и это было опасно. Не только потому что здесь могли уже попасться ордынцы, но и потому что в ночи сложно рассмотреть, что впереди, и легко нарваться на промоину.
Первую неделю удавалось преодолевать по тридцать вёрст, но потом стало хуже.
Первое, с чем мы столкнулись, был ветер.
На Клязьме он гулял между лесистых берегов, и лес делал его слабее. Здесь тормозить его было нечему. Он шёл с юго-востока без порывов, и дул в лицо с рассвета до темноты. Не сильный, по моим ощущениям в десять градусов мороза. Но при таком ветре человек мёрзнет примерно, как при двадцати пяти.
Обмороженных снова стало больше. Носы, щёки, у конных пальцы на поводьях. Хуже было с конями — у них мёрзли морды и по утрам в ноздрях отрастали ледяные корки, их выламывали пальцами. Кара-Булат посоветовал обматывать коням морды тряпками, как делали в степи. Сотники сначала посмеялись, но я приказал делать это, и все стали обматывать. И не пожалели. Даже люди потом стали закрывать лица платками до глаз.
Второй проблемой было топливо.
Буржуйки в шатрах ели дрова. Я понимал, что так будет, и заложил дрова в роспись. Но роспись я писал в Александрийске, глядя на карту, а на карте лес по берегам Волги шёл до самого Укека. На деле он кончился через четыре дня от Казани. Дальше стояли кусты, которые горели, как солома, и редкие дубы, которых на тридцать тысяч человек не хватило бы на одну ночь.
У Камы, на втором складе, я велел грузить в дрова всё, что могло гореть, включая разобранные склады. Но даже так дров хватало только на шатры, где спали, и на буржуйки в лекарских санях. Кухни топили тем, что собирали по дороге. Кара-Булат показал кухарям, что горит сухой конский навоз, если его правильно сложить, и кухари плевались, но складывали. Все спаленные деревни, что попадались в пути, тоже разбирались. А если попадался лесок, то он тут же вырубался. В общем, справлялись, но с натягом.
Третье было то, чего я не ждал.
Кони начали терять подковы. Не по одной, а сотнями. Лёд ниже Казани был другой. Ветер сдувал с него снег до самого стекла, и шипы подков стачивались в разы быстрее. Кузницы на санях не успевали. Десять кузниц на тридцать тысяч коней, из которых полторы тысячи заводных, этого было мало и на Клязьме, а здесь это была капля. Кузнецы ковали от рассвета до темноты, и всё равно каждое утро несколько