Рассвет русского царства. Книга 16 - Тимофей Грехов

Я подумал.

— Не могу сказать, — честно ответил я. — Я сам тебя не осматривал.

Она опустила взгляд в пол, и даже в темноте я видел, как она вся стала красной.

— И сколько тебе надо, чтобы посмотреть? Часа хватит?

Я не понял. Сидел и не понимал, о каком часе она говорит… потом до меня дошло.

— Василиса, — медленно сказал я. — Ты хочешь, чтобы я тебя сейчас осмотрел?

— Да.

— Здесь?

— Здесь.

— И ты готова… оголиться передо мной?

Она смотрела на свечу. Потом снова на меня.

— Мне рассказывали, — сказала она, — что ты принимал роды. У крестьянки в Курмыше. У жены Шуйского. И что ты помогал в родах Великой княгини, когда родился Тимофей. Это правда?

— Правда, — ответил я.

— Тогда я готова.

Она сказала это и ещё сильнее покраснела. До этого я думал, что это невозможно. Ошибался…

— Что мне делать? — спросила она, не глядя мне в глаза.

Я огляделся.

Стол здесь был. Большой, вроде того, на котором мы ужинали, и по длине человек на него уместился бы. Свет был… две свечи. Мало, но лучше, чем ничего. А инструмента у меня не было. Ничего не было. Даже масла.

— Жди меня здесь, — сказал я. — Никуда не выходи. Я сейчас.

И пошёл к Иве.

В сенях я остановился.

Не потому, что передумал. Потому что до меня в эту секунду дошло, что я собираюсь делать. Жена наместника Казани, Ярославская княжна, сидит у меня в комнате ночью, и её муж об этом не знает. Если Яков вернётся с луга раньше. Если кто-то из холопов пройдёт по сеням и увидит, как Инна с сумкой заходит ко мне, а потом выходит княжна.

Случись что и я не успею добраться до своей дружины. Яков просто прикажет меня своим воинам убить, и те выполнят приказ. К слову, по своему он будет в своём праве.

Но внутри… глубоко внутри я понимал, что поступаю правильно. В итоге пошёл в сторону комнаты Ивы.

Дойдя до неё, постучал и, получив разрешение, вошёл.

Девушки обе лежали на кровати. Ива у стены, Инна с краю, обе в рубахах, и между ними на одеяле стояла миска с орехами. Обе повернули ко мне головы одновременно.

— О, — сказала Инна. — Пришёл.

— Инна. Возьми саквояж. И пойдём.

— Куда?

— Ко мне.

Она села. Посмотрела на Иву. Ива посмотрела на неё.

— Ко мне, — повторила Инна с удовольствием. — Ночью. С саквояжем. Ива, ты слышала?

— Слышала, — усмехнулась Ива и её щёки заалели. — Братец, а с саквояжем это обязательно? Или для порядка?

— Он же лекарь, — объяснила ей Инна. — У него всё по порядку. Сначала саквояж, потом…

Я понял, что моя сестра, слишком просвещённая для своих лет. И, наверное… нет, скорее всего, общение с Инной портит её.

— Инна, — прошипел я.

— … потом умыть руки, потом… — произнесла Инна, вставая с кровати.

— ХВАТИТ! — я рявкнул так, что орехи в миске подпрыгнули. Обе замолчали.

— Инна. Саквояж. За мной. Быстро.

Инна поднялась с кровати без единого слова, взяла с лавки сумку, накинула платок поверх рубахи и вышла мимо меня в сени. Ива осталась сидеть и смотрела мне вслед. Я закрыл дверь. Уже из сеней услышал, как за дверью она хихикнула, и решил, что завтра ей достанется на разминке.

Инна вошла в мою комнату первой, и я увидел, как у неё изменилось лицо.

Она увидела Василису. Та сидела на лавке всё в той же позе и при виде Инны встала.

Инна повернулась ко мне. Насмешки в ней не осталось. Догадалась зачем я её позвал.

— Она? Сейчас?

— Сейчас.

Больше она ничего не спросила.

Дальше всё пошло быстро, потому что мы оба это умели.

Инна поставила саквояж на лавку и открыла. Достала чистое полотно, свёрнутое в тугой валик, и расстелила его на столе в два слоя. Достала склянку с маслом. Достала вторую, поменьше, со спиртом. Свечи она переставила, одну на край стола, вторую на лавку, ниже, чтобы свет шёл сбоку.

Я тем временем снял кафтан, закатал рукава рубахи выше локтя и пошёл к рукомойнику в углу. Вода в нём была ледяная. Я тёр руки щёлоком, который Инна вынула из той же сумки, тёр долго, до запястий и выше, каждый палец отдельно, ногти. Потом облил спиртом. Потом ещё раз. Руки после этого стали как чужие, красные, и от спирта их жгло.

Василиса смотрела на всё это молча.

— Василиса Ивановна, — сказала Инна. — Идём… я помогу.

Она увела в дальний угол, где стояла лавка, и я слышал, как они там возятся: шорох ткани, тихий голос Инны, ещё шорох.

Потом Инна вывела её.

Василиса была в одной рубахе до пят. Инна подвела её к столу, помогла лечь, подложила под голову свёрнутый платок. Потом накрыла её сверху вторым полотном, так, что открытым остался только живот. Все остальное было под тканью. Инна знала, как это делается. Я сам её учил, что женщине на столе должно быть закрыто всё, чего лекарю не нужно видеть.

— Отвечай коротко и не стесняйся, здесь только лекари. С той весны жар возвращался? Хоть раз, хоть на день?

Она подумала.

— Осенью. На Воздвижение. Знобило два дня, и низ болел. Потом прошло само.

— Дурное из низа шло тогда?

— Немного. Потом перестало.

— Сейчас идёт что-нибудь? Каждый день?

— Нет. Почти нет.

— Когда муж с тобой, больно?

Она тяжело вздохнула.

— Больно. Не всегда, но чаще, чем нет.

— С какой стороны больше?

— Справа.

— По нужде ходишь без боли? По большой, по малой?

— Без боли.

— Тошнит по утрам? Грудь наливается?

— Нет.

Я кивнул. Последнее я спросил не зря. Два месяца без кровей у мужней жены, и первое, что должен подумать любой лекарь, прежде чем искать болезнь: а не носит ли она. Всё, что она сказала, говорило против этого, но руки скажут вернее.

Василиса смотрела в потолок.

— Я буду говорить, что делаю, — сказал я. — Чтобы ты знала. Если будет больно, скажи. Не терпи. Согни ноги в коленях, так живот станет мягче.

Она кивнула, не глядя.

Я начал с живота.

Положил ладонь