Рассвет русского царства. Книга 16 - Тимофей Грехов

Значит, будем и это делать в промежутках. Понемногу. Ближняя сотня сейчас. Жалование… может, уже после Сарая, тихо, без указов, просто платить. А остальное, когда Мехмед определится, чего он хочет.

Двери передо мной открылись.

Из кабинета вышли бояре. Четверо. Двоих я знал в лицо, Мамона и Хромого, ещё двоих видел на Думе, но имён не помнил. Стоило им меня увидеть, они поменялись в лице. Не испугались, нет… просто лица у них стали такие, какие бывают у людей, которых застали за разговором о тебе. Хромой поклонился первым, остальные за ним. Пробормотали что-то про дела и тут же распрощались. Мамон, проходя мимо, задержал на мне взгляд чуть дольше, чем нужно. Челюсть у него, как я заметил, уже не болела. Хотя ему радоваться надо, что его не постигла судьба его товарища Товаркова, который за один выкрик на Боярской думе лишился всего.

Я вошёл в кабинет.

Мария сидела за столом и перебирала листы. Когда дверь за мной закрылась, она подняла голову, и я подошёл и поцеловал её в щёку. Она не отстранилась. Прикрыла глаза на секунду.

— Что они хотели? — спросил я, садясь напротив.

— Как и всегда. — Она отложила лист. — Хотят, чтобы ты поделился своими мастерскими. Стекло. Воск. Секреты производства. Говорят, негоже одному роду такое держать, когда вся земля в нужде.

Я усмехнулся.

— А металл им уже не нужен?

— Про металл они не заикаются. Знают про великокняжеские доли в этих мастерских. И понимают, что, если лезть туда, это уже не с тобой спорить, а с Великим князем. Сам понимаешь, это разные вещи.

— Умнеют, — усмехнулся я.

— Умнеют, — согласилась Мария, но радости моей не разделяла. Она подняла другой лист и посмотрела на записи. — А сегодня они принесли вот это. Я полагаю, взяли твою докладную из Дьячьего приказа. Выписка о тратах казны на доски, которые ты отправил в Ивангород.

— А что с ними не так?

— Ты видел сумму?

— Видел. Я же её и писал.

— Шестьсот сорок рублей, Дима.

— За восемьсот двадцать подвод, — сказал я. — Первый обоз, что ушёл на Неву в сентябре. Сухая доска, сосна и ель, на корабельный набор и на дома мастерам. По тридцать досок на подводу, если считать с брусом. Ты знаешь, сколько такая доска стоит на московском торгу? Если найдёшь. Потому что сухой доски такого размера на торгу нет, её тесать надо. Шесть, шесть с половиной копеек за штуку. Это тысяча шестьсот рублей, Маш, если считать честно. Я отдал казне в два с половиной раза дешевле. Себе в убыток, если считать с сушкой.

Конечно, я приврал. Продал я не в убыток, но сильно дешевле, чем мог.

Она кивнула.

— А внушительная сумма вышла потому, что досок много, — добавил я. — Ивангород большой. Лёве ставить верфь, дома на две сотни человек, склады. Если бы они пошли тесать это вручную, казна отдала бы за ту же работу втрое больше и к весне не получила бы ничего.

— Дима, — сказала Мария, — неужели ты не понимаешь, что в чём-то они правы?

— Маш, — ответил я, — их правота заключается лишь в том, что я зарабатываю большие деньги, И ВСЁ, — повысил я голос. — Они просто хотят присосаться к кормушке, которую я сам выстроил, на свои. И, — я сделал паузу, — это уже неправильно. Мы с тобой об этом говорили: летом, у меня, когда ты просила стекольную для казны. У меня нет никакого желания поднимать эту тему снова.

Мария посмотрела на меня. Потом на лист в руке и, тяжело вздохнув, положила его в сторону, к другим.

— Ладно, — сказала она нехотя. — Расскажи, как идёт подготовка к походу?

Я вздохнул и начал рассказывать.

Войско собиралось: воины, возчики, кухари, кузнецы, лекари. Москва и великокняжеский двор давали восемь тысяч под Алексеем Шуйским, и в них входили его собственные три. Холмский-младший вёл две с половиной тысячи передовым полком. Тверь, теперь уже наша, под Оболенским, давала три тысячи, и Оболенский писал, что тверские идут охотно, потому что после смерти князя Михаила им надо было чем-то себя показать. Из Нижнего тесть обещал четыре тысячи. Владимир, Суздаль и Ростов вместе давали две с половиной. Рязанский князь Василий Иванович обещал две тысячи, и они должны были присоединиться к нам уже на Волге. Казань… Яков Бледный писал, что Кара-Булат собрал три тысячи своих татар, конных, и они присоединятся к войску в самой Казани. Остальное по мелочи, с разных уделов, по две-три сотни. Ну и мои.

Не делая паузу, перешёл к теме фуража.

Сено и овёс были заготовлены в трёх местах по пути. В Нижнем Новгороде, где тесть собрал запас на неделю стоянки всего войска. В Казани, которая становилась главной базой, и куда Кара-Булат свозил сено с лета. И ниже Казани, на Волге… тут было сложнее. Ниже Казани наших городов не было. Поэтому казанские татары гнали туда стада и везли сено санями уже сейчас, по первому снегу, и ставили склады в двух местах, у устья Камы и дальше, на излучине, где Волга сворачивает на юг.

Остальное войско везло с собой.

— Кухни, — продолжил я. — Готово сто десять из ста пятидесяти. Остальные Шуйский обещал к концу месяца, у него с котлами задержка, мой чугун идёт, а его кузнецы не успевают оковывать. Кадки для каши… эти, что в войлоке… по две на кухню, готовы все триста. Кузницы на санях — восемь из десяти. Сани –три тысячи с лишком, с железными осями. Ещё тысячу обычных, старых, я беру с купцов под обоз, потому что новых не хватит. Пушки…

— Сколько?

— Сто шесть «Рысей». Из них двадцать длинных, под ядро, на стены Сарая, если там будут стены. Остальные под картечь. Пороха семьсот бочек, зернёного, из Курмыша и полторы тысячи из московских пороховых мастерских. Гранат шесть тысяч. Болтов к арбалетам двести тысяч, и это, я думаю, мало, поэтому заказал ещё пятьдесят. Шатров из моего полотна четыреста, на сотню человек каждый, с буржуйками. Буржуек триста…

Я перевёл дыхание.

— Гуляй-города — десять штук, разобраны и идут