Герой поневоле - Николай Бирюздин

— Лекари велели, — сказала она. — Дважды в день.

Полотенце у неё висело через руку, то же, что вчера в проходе, и было это единственное, что не изменилось со вчерашнего дня. Она посмотрела на мою правую руку поверх одеяла и ничего про неё не спросила.

Потом она развернула полотенце.

Кость лежала внутри, расколотая вдоль, обе половины рядом, и серый мёртвый камень в глубине одной из них. Она подняла её с плаца — там, где я стоял, когда меня подхватили или не подхватили, — и никто из двухсот человек не заметил, что прислуга нагнулась за щепкой. Прислуга нагибается за щепками, на то она и прислуга.

— Лежала на снегу, — сказала она. — Я подумала, вам понадобится.

Понадобится она мне была ни на что. Но выбросить её я не мог тоже, и Софья, надо полагать, знала это раньше меня. В прошлой жизни у нас на складе стоял ящик с браком, который нельзя было ни пустить в дело, ни списать без акта, и ящик этот переезжал вместе с конторой три раза. Кость в полотенце была из того ящика.

— Сколько у вас таких осталось? — спросила она.

— Ни одной.

— Значит, надо делать.

Она сказала это тем голосом, каким на кухне говорят «значит, надо чистить», — и завернула кость обратно, и положила свёрток на стол, рядом с чашкой, и ушла, не дождавшись, пока я выпью. За полгода это была самая длинная наша беседа не о деле, и вся она, если посчитать, тоже была о деле.

Питьё оказалось хуже, чем пахло.

* * *

Лекарь у двери сказал «нельзя», и это было последнее слово, которое он произнёс за следующие полчаса.

Александр вошёл так, как входят к себе, — без стука, на ходу договаривая что-то через плечо тому, кто остался в коридоре. На нём был домашний сюртук без единого знака, и лицо у него было вчерашнее, мальчишеское, только выспавшееся. Он остановился посреди палаты, оглядел кровать, стол, меня — и сел.

Сел он на стул, который стоял по ту сторону лекарского стола. Не придвинул. Не обошёл.

Полтора шага. Стол.

«В следующий раз стола может не быть». Стол был. Его поставили лекари, не спрашивая никого, потому что на нём удобно держать склянки, и он стоял теперь ровно там, где стоял в октябре в темноте, и делал ровно ту же работу. Я смотрел на бортик с гнутыми ножками и думал о том, что вещь, которая вчера вечером мешала войти, сегодня утром оказалась единственной, на которую я мог положиться. Кто её ставит — вопрос отдельный. Ставили лекари.

— Вас унесли, и меня не пустили, — сказал Александр. — Сестра. Она, когда решит, кого куда не пускать, — это хуже караула.

— Я знаю.

— Знаете? — Он посмотрел на меня с интересом. — Откуда?

— Она стояла надо мной, когда я очнулся. — Я не стал говорить, что стояла она не касаясь. — Ваше высочество, вам тоже сказали «нельзя».

— Мне все говорят «нельзя». Это единственное слово, которое я слышу с рождения от всех, кроме отца. Отец говорит «подожди», и это хуже. — Он положил руки на стол, на свою половину, и это были руки здорового человека, а не того, кого я видел в октябре у лампады. — Я пришёл сказать две вещи. Первая — от меня. Вторая — от отца, и она вам не понравится, и мне тоже.

Я ждал.

— Вчера между нами прошла кровь. — Он говорил ровно, и видно было, что фразу он заготовил. — Не пролитая. Та, что осталась при мне и осталась при вас. У нас это считают крепче любой службы, и я это так и считаю. Вот и всё. Больше об этом я говорить не умею.

Он не встал и не протянул руки. Через стол её и не протянешь. Он сказал это сидя, с полутора шагов, и слово дошло, а касание не понадобилось, — и я поймал себя на том, что мне это нравится больше, чем понравилось бы объятие, и что Теодор за плечом у меня слышит каждое слово и молчит. Молчит он с той секунды, как я шагнул назад на плацу. За всё время это была единственная приёмка, какую он мне выдал, и читалась она просто. Вещь пришла не та, что заказывали, а претензии предъявлять некому.

— Вторая, — сказал Александр и посмотрел на свои руки. — Круг не досчитан, вы знаете. Судьи сказали, кубка не будет. Я сказал — и правильно, кубок за такое не дают. Отец спросил меня вечером, чем вам платят. Я сказал — ничем. Он сказал, что это неправильно и что он подумает о содержании.

Он произнёс слово «содержание» так, как произносят слово, которого стыдятся.

— Я ему сказал, что вы не за это. Он сказал: «Знаю. Потому и подумаю».

Вот и цена. Не мне назначенная, не мной торгованная, — озвученная через второе лицо, с оговоркой «подумаю», которая у людей его отца означает «решено, но не сегодня». Князю за такое сказали бы «жалую» в тот же вечер. Мальчишке из рода, где на всех три рубля, скажут «подумаю», и это будет честная цена. Заслуга большая, человек маленький; платить будут как маленькому, но за большое. Я двенадцать лет принимал поставки по чужим ценам и ни разу не спросил, откуда цена. Здесь я тоже не спросил. Я сказал «благодарю», как говорят его дому, до пятого колена, и Александр поморщился, потому что ждал не этого, а чего он ждал — он и сам не знал.

— Вы ведь считали, — сказал он вдруг. — Там, на снегу. Я видел, у вас губы шли. Что вы считали?

— Шаги.

— Его?

— Все.

Он подумал над этим и встал так, будто получил ответ. Стол он обошёл только на выходе, к двери, а не ко мне.

* * *

Дед пришёл в третьем часу, и Аглая пришла с ним, но осталась у двери.

Она стояла в пальтишке, застёгнутом до горла, с руками в карманах, и смотрела на меня оттуда, от порога, и дальше не шла. Никто ей этого не велел; она сама так решила, и видно было, что решение окончательное. В одном кармане у неё лежала подкова, я это знал по тому, как оттягивало пальтишко на правую