Герой поневоле - Николай Бирюздин

— Всё-забыл, — сказала она.

— Здесь.

— Ты упал.

— Упал.

Она приняла это так, будто я подтвердил что-то, о чём у них с дедом был спор, и больше не сказала ничего. Дед прошёл к кровати. Шапку он держал в руках, и лекарский стол обошёл с той же стороны, что принц, и сел на тот же стул. Полтора шага. Между нами стояла та же склянка, что и утром.

За двое суток он не спросил у меня ничего лишнего. Не спросил и теперь. Он посмотрел на перевязанную руку, на кость в полотенце на столе — узнал, что это, по лицу было видно, что узнал, и что спрашивать про это не будет, — потом на меня.

— Наверху говорят: внук спас наследника, — сказал он. — Меня спрашивали, так ли. Я сказал — так.

Он помолчал.

— Внук.

В сентябре он сказал мне: «На внука похоже лицом и повадкой тела. Прочее в нём чужое». Сказал в лицо, без злобы, как говорят цену. Он знал тогда, за что платит, и платил. Сейчас он назвал ту же цену другим словом, и разницу между этими двумя словами я услышал, а вот стоило ли мне её слышать — этого я не знал. Внука он потерял. Наследника спас кто-то другой, в том же сюртуке. Дед знал это лучше всех в империи и назвал меня внуком всё равно, при девочке у двери, и решил он это, судя по всему, не сегодня, а где-то между третьим рядом и четырьмя ступенями вниз.

— Император велел передать, что подумает о содержании, — сказал я. Хвастаться тут было нечем; просто мои три рубля с копейками были у него на уме с четверга — на какие деньги внук собрался держать ребёнка, — и я это видел.

Дед посмотрел на меня долго.

— От него — можно, — сказал он. — От других — нет. Запомни.

— Запомнил.

— Увожу её. — Он показал подбородком на дверь, не оборачиваясь. — С ней тут нельзя. Пустить-то пустят. Только ты тут один, а с ней одному не выйдет.

Что он имел в виду под «не выйдет», он не объяснил, а я не спросил. Смету на двоих я считал в субботу ночью в проходе, и она не сошлась ровно по этой строке. Дед мою смету не видел и сошёлся с ней слово в слово, — и это, пожалуй, было о нём больше, чем всё, что он сказал за два дня.

— Она спрашивала, когда Всё-забыл приедет, — сказал дед. — Я сказал — на Рождество. Не соврал?

— Не соврали.

Он встал, надел шапку прямо в палате, чего в этом доме не делают, и пошёл к двери. Аглая вынула руку из левого кармана и показала мне, что там было. Там был камешек с плаца, один из трёх. Она положила его на край лекарского стола, дотянувшись с порога так, что стол чуть не поехал, и ушла за дедом, не оглянувшись.

Камешек я потом переложил к кости.

* * *

Ирина не села вовсе.

Она вошла ближе к вечеру, когда лекарь ушёл обедать, и встала у двери — там же, где стояла Аглая, только руки держала не в карманах, а за спиной, по-академически. Форменное платье было чистое, подол сухой, волосы убраны так, как их убирают, когда идут не к больному, а на экзамен.

— Я держала малое у судейской, — сказала она. — Вы видели.

— Видел.

— Оно бы его не остановило.

— Я знаю.

— Вы знали, что не остановит, и всё равно… — Она не договорила и посмотрела в окно, где ничего не было, кроме серого. — Я в сентябре сказала при всех, что вы не можете держать. Это была правда.

— Была.

— Я и сейчас так думаю. — Она перевела взгляд с окна на меня, и это был первый раз за четыре месяца, когда она смотрела на меня не сверху. Она смотрела с той высоты, с какой стояла, и это оказалось ниже, чем я привык. — Только я не понимаю, что вы тогда делали. Вы стояли и ждали. Я бы не смогла.

— Смогли бы. Просто у вас есть чем ещё.

Она открыла рот, закрыла, и ушла раньше, чем решила, что скажет, — я видел, что не решила. Дверь за ней закрылась тише, чем закрывала её Софья. В сентябре она закрыла бы её так, чтобы слышал коридор; я это помнил, потому что тогда слышал.

Из трёх дверей в этой палате её дверь была самая тихая, и это, пожалуй, было единственное, что я про неё понял за день.

* * *

Анна пришла, когда зажгли лампу, и к кровати не подошла.

Она встала у окна, вполоборота, тем же поворотом, что вчера у изножья, и руки у неё были сложены перед собой так, что до всего в комнате им было далеко. Дама в сером осталась за дверью; я слышал, как она там кашлянула и замолчала.

— Лучшие лекари империи, — сказала Анна, — говорят, что вы встанете через три дня. Я им не верю, но других у меня нет.

— Ваше высочество, я слышал, как вы их вчера…

— Слышали. — Она не повернулась. — Хорошо. Значит, память при вас.

Она сказала это без нажима, и я не сразу понял, что она имела в виду. Потом понял: лакей в синем, который сел на снег и заплакал. Она видела то же, что и я, и сложила это в свою графу, а в чью — я не знал.

— Брат считает вас другом, — сказала она. — Он это сказал вам, я знаю, он готовил речь вслух с утра, я слышала через стену. Я считаю иначе. Я считаю вас полезным. — Она наконец повернулась. — Это надёжнее дружбы. Дружбу можно обидеть, а пользу — нет.

— Я закупщик, ваше высочество. Пользу я понимаю лучше.

— Знаю. Поэтому и говорю вам, а не брату. — Она посмотрела на стол, на кость в полотенце, на камешек рядом, и ничего про них не спросила, как не спрашивал и дед. — Двор теперь вас знает. Вчера не знал, а сегодня знает, и это хуже. Пока вас не знали, вас не за что было брать. Теперь вас есть за что.

— Кому?

— Всем, кто умеет считать. — Она чуть помедлила. — Глава магов спрашивал о вас сегодня дважды. Утром — что с рукой. Вечером — можете ли вы ходить. Разница между этими вопросами вам ясна?

Мне была ясна. Утром спрашивают о больном. Вечером спрашивают о том, кого собираются куда-то везти, — в прошлой жизни