Герой поневоле - Николай Бирюздин

— Неполно, — сказал я и налил второй стакан. — Огонь без жара, еда без еды.

Теодор взял стакан. Он взял его так, как берут настоящий, с весом, и держал у колена.

— Ты первый год здесь хозяин, — сказал он. — Хозяйствуй.

Я посмотрел на его руку со стаканом. Потом на плащ, на сапоги, на шляпу, которой он ни разу не снял. Он пришёл сюда в этом в первую же ночь, когда я ещё лежал голый в лазе и не знал, где я. Плащ не мялся, шляпа не сдвигалась, и никакой считалки он для этого не говорил. Пещера, в которой мне сегодня досталось пламя без тепла, слушалась гостя с первого дня и без всяких слов.

Я это отметил и убрал туда, где у меня лежали вещи, с которыми сегодня ничего не сделаешь.

— За что пьём? — спросил Теодор.

— За то, что он ушёл.

— Он не ушёл. — Стакан у колена не шевельнулся. — Ты сломал ему вход. Второй раз за месяц, и на этот раз своими руками, я слышал звук. Такое чинят. Не скоро.

— Я знаю. Я это почувствовал, когда оно втягивалось. Как сквозняк из открытой двери.

— Верно почувствовал. — Он всё-таки поднял стакан. — За сломанный вход.

Мы выпили ничего, и оно прошло, как проходит вода.

— Ты ждал, — сказал Теодор. — С той минуты, когда наверху перестали дышать, до того, как наверху ахнули, я насчитал двадцать шесть. Потом ещё девять до его «мой». Долго.

— Он подошёл на два. С двух я ещё мог поднять руку.

— А со второй вещью?

— Со второй — вплотную. Он смотрел на пустую кость дольше, чем на меня. — Я повертел стакан. — Вы велели не показывать остального. Показываю задним числом. Гривенник и четверть часа у костереза; всё остальное сделал он сам, потому что не умеет отличать.

— Приманка на глаз, — сказал Теодор. — В моё время за такую отдавали деревню с людьми. Ты купил её за гривенник и, если я верно слышал, обе вещи поставил одну за другой, не сбившись. — Поля шляпы качнулись. — Это не хвала. Это опись.

Опись меня устраивала больше хвалы. Хвалу мне за полгода выдали один раз, в октябре, за полтора шага и стол, и я тогда не понял, что меня мерили.

Дальше я сидел у костра, который не грел, ел мясо, у которого не было вкуса, и был счастлив — счастливее, чем когда-либо с той минуты, когда очнулся в лазе с каменным сводом над носом. Причин было две, и обе я держал по отдельности, потому что смешивать их было нельзя.

Первая — тот, кто триста лет ходил за моей кровью, лежал сейчас где-то в своей стороне без коляски и пешком, и добираться ему было далеко.

Вторая сидела напротив меня в шляпе и пила коньяк без вкуса. Он был здесь. Не в ложе, не на плацу, не в теле, которое шло ко мне с раскрытыми руками. Здесь, у стены, где стоял в первую ночь. Пока я видел его перед собой, я знал, где он. Это была единственная проверка, какая у меня имелась, и она сходилась.

Под этими двумя лежала третья, и в ней не было ничего праздничного. Я не собирался возвращаться в тело. Наверху лежал мальчишка без чувств, и над ним стояли люди, и кто-то из них был Александр, если лекари его не увели, а лекари наследников не уводят. Лежачего не обнимают. Лежачему подкладывают подушку и посылают за доктором; обнимают того, кто встал. Значит, вставать нельзя, пока рядом тот, кто обнимет. Как долго — я не знал и узнать отсюда не мог, потому что отсюда не слышно ничего. Слышал он.

Для двора я был сейчас безмагический мальчишка, который выстоял против твари и упал, когда всё кончилось, — обычное дело, так падают после боя и здоровые мужики. Легенда сложилась сама, без моего участия, и была мне выгодна ровно настолько, насколько бывает выгодна легенда, которую не ты придумал. Я даже не стал считать, сколько в ней дыр. Хватало того, что упавших героев не обнимают.

Где-то посреди второго стакана я поймал себя на том, что считаю. Про себя, тем ровным счётом, каким три месяца считал чужие пламёна и весь сегодняшний день — шаги: сорок два, сорок три. Я не знал, что считаю, когда начал, и не знал, докуда. Просто рот внутри головы двигался сам, как у человека, который заснул над ведомостью и во сне досчитывает столбец. Я бросил на пятидесяти. Считать тут было нечего — здесь, единственный раз за день, никто не подходил и ничего не отдавал, — и всё-таки бросить оказалось труднее, чем начать.

— Что там с дедом? — спросил я.

Это был не тот вопрос. Тот я задать не мог. Спроси я, куда меня унесли и кто стоит рядом, — он понял бы, что я это сторожу, а ответ пришёлся бы сортом, и я знал каким.

— Старик кричал «Дмитрий», — сказал Теодор. — Потом его сводили вниз, он шёл сам, только ступени считал вслух, я слышал, четыре. Девочка не сказала ни слова. Ей велели держаться за рукав, и она держалась.

— А внизу?

— Внизу он спросил, где лекарь. Ему ответили. Дальше вас развели по разным дверям, и его я не слышал.

Про то, что за другой дверью, он не сказал. Я не спросил. Мы обошли это место с двух сторон, каждый по своему краю, и сошлись на деде, как сходятся на ровном.

Я подкинул в костёр полено. Оно легло, как ложится настоящее, и загорелось не ярче и не тише, чем горело до него, и дров в костре не убавилось ни на одно, и пепла под ним не было.

* * *

— Иди в тело.

Он сказал это тем самым голосом, каким сказал в ноябре про палец, — ровно, без подъёма, как называют цену, которую не обсуждают. Стакан он поставил на камень.

— Сколько прошло?

— Два часа. За стеной бьют часы. Иди.

Часов я не слышал. За два часа он слышал их, и лекарей, и всё, что говорилось над телом, и тех, кто стоял рядом, и того, кто вышел; из всего этого мне доставалось одно слово, и слово было «иди». Больше оттуда, куда меня унесли, мне не достанется ничего — ни