Герой поневоле - Николай Бирюздин
Держать её надо было твёрдо и ровно, и рука у меня при этом не тряслась. Храбрости тут не было никакой: за полгода это движение сделалось у пальцев привычным, как поворот ключа. Два пальца на камень.
Я поднял её на вытянутой руке, ему в лицо, и дал искру.
Свет вышел белый и плоский. Он взял всё разом — снег, перила, тёс над проходом, чужие лица на трибуне, — и в этом свете тень от человека в пальто легла в четыре стороны сразу, и ни одна из четырёх не совпала с ним.
Он ушёл.
Ушёл он не как уходит человек. Верх дёрнуло вбок, к ступеням, и низ пошёл следом с отставанием в полвздоха, и пальто на нём при этом не шевельнулось — оно просто оказалось левее.
Вот ради чего всё и делалось.
Он не знал, что летит. В том и был весь расчёт, единственный, который я сумел собрать за неделю: он не может отличить рабочую вещь от пустой. Мою пробу он не читает, свет мой для него ничей. А вещи людей ему уже ломали вход — в ноябре, на съезде, котлом в фонарный столб; и после этого всякая штука в чужой руке, которая светит, для него равна той, которая распустит ему тело. Отличить нельзя. Значит, уходят от всякой.
Я продал ему не выстрел. Я продал ему неотличимость, по цене в гривенник, и он взял.
Кость в моей руке погасла и стала тёплой, и от неё едва слышно тянуло горелым волосом. Жила выгорела по всей длине; больше эта вещь не годилась ни на что и никогда бы уже не сгодилась.
Он выпрямился и посмотрел на неё.
За спиной у меня, наверху, стояли двести человек, которые ничего этого не поняли. Они видели одно: безоружный мальчишка ткнул чем-то в воздух, оно вспыхнуло и погасло, а страшный человек в пальто дёрнулся и остался цел. Для трибун это была неудача. Для меня это была единственная удавшаяся поставка за весь декабрь.
Он смотрел на пустую кость в моей руке дольше, чем на меня, и я стоял и не убирал её, потому что она сейчас работала второй раз — уже не светом, а видом. Пустая вещь в руке мальчишки, который истратил всё, что у него было, и остался с обгорелой костяшкой.
Потом он пошёл ко мне. Уже не боком и не с оглядкой.
* * *
Он остановился, когда между нами не осталось ничего.
Шёл он эти два шага не спеша и по дороге не тронул никого — ни лакея, ни того, кто стоял с открытым ртом у перил, ни двоих с кафедры, которые как раз добирали своё. Помеха убирается только тогда, когда она мешает. Ничто на плацу ему больше не мешало.
Вблизи от него не пахло ничем. Это было хуже всего остального: человек в декабре пахнет сукном, табаком, лошадью, а тут не было даже холода отдельно от него — холод был он сам. Он наклонился, и наклонился неправильно, потому что шея у него согнулась там, где у людей не гнётся.
— Ну вот, — сказал он. — Теперь ты мой.
Голос был ровный, немного усталый, и в нём была забота. Так говорят ребёнку, который наконец перестал вырываться. Ту же интонацию я слышал в августе, в комнате, где свет обходил его по краю. «Положи. Порежешься».
Он не умеет лгать. Мне это сказали ещё осенью, и я держал это справкой, а тут оно легло на меня всем весом. То, что он говорит, — правда. Не угроза, не торг, не запугивание. Отчёт о состоявшейся поставке.
Левая рука у меня всё это время оставалась в кармане, и большой палец лежал на заусенце.
Кость я взял в горсть и вывел из кармана вдоль тела, не поднимая. Устьем вверх. Полтора фунта, длиной в ладонь, серое зерно в устье, кольцо старого серебра, камень в глубине и жила в три прохода — всё, что я собрал за полгода в чужом мире по чужим запискам, и всё, ради чего сожгли жизнь два человека, которых я не знал.
Он был надо мной. Ближе, чем на вытянутую руку.
И вот тут у меня в голове, вместо всего, что полагалось бы там быть в такую минуту, встала цифра. Вершков десять от устья до того места, куда надо. Я мерил её глазом снизу вверх, стоя под тварью, которая триста лет искала мою кровь, и делал при этом ровно то же, что делал двенадцать лет подряд у чужих ворот. Проверял, сходится ли привезённое с написанным.
Сходилось.
Я упёр устье ему под низ рёбер — там, где у людей рёбра кончаются, и где у него они, надо полагать, только изображались, — и дал искру.
Отдачей мне вывернуло кисть. Звука я не услышал совсем; звук пришёл потом, отдельно, когда всё уже было кончено.
Ладонь стянуло — так стягивает кожу, если возьмёшься за самоварную ручку, — и палёным при этом не пахло. Крови не было. Это я проверил первым же движением, ещё не сообразив, зачем проверяю: правило первой крови я вызубрил в августе и с тех пор считал себя на целость чаще, чем считал карманы.
В прошлой жизни для того, что вышло, у нас было выражение из протокола. Я читал его в бумагах дважды и оба раза не примерял ни к кому. Повреждения, несовместимые с жизнью.
Тело в пальто пошло складками — не по сукну, а поперёк себя, как идёт вода в стакане, если ударить по столу. Складки не разгладились. Ткань, руки, серое немолодое лицо — всё это перестало держаться вместе и потянулось внутрь, к дыре под рёбрами, и там кончилось.
Ушло за один вдох. Меньше.
Пальто легло на снег последним и тоже не долежало — сложилось внутрь себя и перестало быть.
И вот тут выяснилось, что я не убил.
Понимать было нечем — ни искры на это не хватило бы, ни глаз, — но в последнюю четверть мига, пока оно втягивалось, от него прошло по мне что-то похожее на сквозняк из открывшейся двери. Не смерть. Отъезд. Так уходит человек, у которого поломалась коляска. Бросает её на дороге, идёт дальше пешком и помнит, кто её поломал.
Я сломал ему вход. Второй раз за месяц,