Вещая Мара - Степан Пропан
Даже при самых жёстких допусках свободного места внутри выходило в несколько раз больше нынешнего. Туда одновременно помещались и баллоны с воздухом, и четыре контейнера Тихона, и запас попутного товара на продажу — сразу вспомнилось, как на первой неделе пришлось упустить сорок клёпок на рынке просто потому, что в забитый трюм не влезла связка деталей, и эти проверяемые кубометры убеждали лучше любых разговоров, хотя точной цифры объёма система до конца сборки не называла и оставляла расчёт на нашу совесть.
Поздно вечером в гофре перехода снова заскрежетало железо, и внутрь, согнувшись в три погибели и едва не застряв плечами в кольцах, втиснулся сам Тарас Бугай. Он постоял несколько секунд, прислушиваясь к гулу двух вентиляторов, сообщил, что узнал от механика про затею с резкой, и без единой шутки попросил нас выслушать старого дурака при девяти пушках.
Подняв перед собой широкую ладонь в ссадинах, капитан принялся по очереди загибать толстые пальцы. Во-первых, два отдельных судна при поломке в пустоте всегда могут взять друг друга на буксир, тогда как один сращённый борт при отказе двигателя встанет посреди сектора целиком.
Во-вторых, два паспорта дают два места в очереди к причалу, две квоты в конвой и два голоса на Сходе вместо одного, а в-третьих, дальнобойные антенны с «Кассандры» можно продать отдельно и сразу оплатить Нике оба импланта вместе с воздухом, потому что вырезать и продавать вваренный в обшивку блок потом будет вдесятеро труднее.
Загнув четвёртый палец, Бугай понизил голос и прямо сказал про именную «Мару», за которой тянется шлейф неизвестных бед, и спросил меня, зачем втягивать под чужую угрозу девчонку, которая и так потеряла глаз и кисть. Пятый палец он загибать не стал и замолчал, ожидая ответа, пока в трубе перехода мерно гудели вразнобой оба наших вентилятора.
Я молча кивнул, признавая про себя, что доводы у капитана крепкие — я и сам весь вечер перебирал в уме потерю места в очереди, голоса на Сходе и вариант с продажей оптики, а четвёртый пункт про мой корабль задел особенно сильно, потому что крыть эту правду мне было нечем. Однако Ника ответила гостю раньше меня, разложив цену своего оборудования по полкам.
— Снятые с корпуса антенны без штатного блока вычислений возьмут у скупщиков максимум за треть цены, а сам блок весит столько и занимает такой объём, что в трюм «Мары» при четырёх контейнерах просто не войдёт, так что выручки от продажи хватит только на один имплант из двух, после чего я останусь без обзора и стану пассажиркой на чужом воздухе, — произнесла она.
— На моём воздухе, если уж говорить про сегодняшний вечер, — поправил её Бугай.
Тут же, чтобы не оставлять между нами недомолвок, он очертил предел поддержки. В зачёт девятнадцати часов буксира артель даёт по сорок восемь человеко-часов воздуха в сутки ровно на два дня стоянки, а за каждый следующий день придётся платить по курсу, потому что за переборкой сидят двенадцать своих работяг и урезать их паёк ради чужого недельного раздумья капитан не станет.
Я сразу принял эту арифметику без всякой обиды. Пересчёт в уме показывал, что все запасные варианты заводят нас в тупик — два неподвижных права у причала, набитый чужими ящиками трюм и один купленный имплант не давали устойчивой работы в секторе, а ждать милости от случайных попутчиков мы не могли.
— Ограничения моего имени она знает и уже заложила в свой расчёт, — сказал я Бугаю.
Капитан перевёл глаза на повязку Ники, затем на захват у её пояса и крякнул, заметив, что лично он себя строкой в ведомость никогда не вписывал. Ника спокойно ответила, что включает себя во всё, что стоит денег. Бугай покачал бритой головой и попросил подумать до утра. Сам против затеи, но если решение не изменится, даст сварщика, такелажников и механика в счёт своей доли. Одобрять решение и помогать делу для него вещи разные.
Пятясь задом по узкой кишке и цепляясь локтями за хомуты, он с кряхтением выбрался обратно на причал, а уже через минуту в открытом канале снова загремел его бас, ругавший вахту за незакреплённые ящики в трюме.
Я остался один посреди перехода. До утренней смены оставалось двенадцать часов, и двадцать четыре человеко-часа дыхания на двоих за ночь полностью перекрывала подача от Бугая, однако работавшие днём смены мастеров продолжали подъедать собственный запас, а третьего дня помощи никто не обещал.
В последний раз перед резкой мы ужинали раздельно, даже не сговариваясь об этом заранее — Ника вернулась в герметичный носовой отсек «Кассандры», куда через гофру шла подпитка от моей сети, я забрался обратно на «Мару», а за стенкой причала гремела ложками над кашей артель.
Зажав в кулаке холодную тубу с пастой, пытаясь согреть её в ладони, я медленно прошёл из конца в конец по своему старому кораблю, присматриваясь к швам и заклёпкам, мимо которых две недели проскакивал не глядя. Замечал каждую мелочь: вот отогнутый край лючка ЗИПа под лом, вот синтезатор воды, у которого после промывки на станции снова проскакивал двойной щелчок клапана, вот койка без сна, рядом с тубами лежит свёрнутый вчетверо пустой пакет с места Марины, а в рубке стоит кресло, помнившее и меня, и служащего Тихона, и Нику после стола.
Остановившись у щитка синтезатора, я с минуту просто слушал привычную ноту вентиляции, понимая, что завтра после врезки чужого отсека этот гул изменится навсегда и прежней «Мары» с её одинокой тишиной в переборках уже не будет. По внутреннему каналу я негромко спросил у Ники, ест ли она сейчас, и услышал в ответ, что она съела только половину тубы, чтобы оставить вторую половину на завтра после смены.
Я посмотрел на свой тюбик и из чистого принципа выдавил и проглотил всю порцию целиком до последней капли. Холодная паста комом прошла по горлу, и, помолчав секунду, я спросил, что сейчас осталось у неё в отсеке катера.
— Кресло пилота, три экрана, щуп от антенн и моё старое одеяло, причём само кресло намертво приварено к полу, так что переедет в новую схему вместе с куском настила, и экраны тоже останутся на местах, изменится только соседство, — перечислила она.
— Теперь за стеной у