Преддверие II - Елена Федина
Я отвыкла от трудной работы, успела забыть, что такое работать не покладая рук. Котлы были тяжёлые, ножи – тупые, вода – ледяная настолько, что немели пальцы; глаза слипались от пота и слезились от дыма. Гретта меня подбадривала и даже помогала перетаскивать тяжёлые кастрюли. Я всё время вспоминала Лили, и мне хотелось плакать.
Вечером, едва добравшись до своей кровати, я падала на неё и засыпала – не столько от усталости, сколько оттого, что мне просто не хотелось бодрствовать в этом мире. А сон – это почти как смерть, только со сновидениями.
– Экая ты дохленькая, – говорила Гретта, – и глаза всё время на мокром месте.
Я отворачивалась носом к стенке и натягивала на себя одеяло. Оно было колючее и пахло козлом.
– Привыкну.
Как-то утром мы пришли на кухню, разошлись по своим местам и закатали рукава. Мне досталась телячья нога, но я вдруг поняла, что не могу смотреть на мясо. И на рыбу. И вообще на еду! Меня затошнило как-то сразу и навсегда. И без того безрадостный мир стал просто невыносимым. Тогда я села куда-то на ведро у стены, и мысль у меня была только одна: вытошнит меня или нет, и если да, то куда.
Гретта и Симона подошли ко мне почти одновременно.
– Жанет, ты что? Что с тобой?
– Тошнит, – сказала я безразличным тоном.
Набожная Симона ахнула, а Гретта покачала головой.
– Допрыгалась?
– Как здесь пахнет невыносимо, – сказала я, морщась. – Как вы это терпите?
– Иди, иди, полежи, может, полегче будет.
Я встала как во сне и направилась к дверям. Почему-то всё, абсолютно всё стало безразлично, словно я уже рассталась со своим несчастным телом и наблюдала за ним со стороны.
– Ты куда? – Старший повар преградил мне дорогу, я тупо смотрела на его толстое красное лицо.
– Пропустите меня.
– Я спрашиваю: куда это ты направилась?
– К чёрту! – рявкнула я и отпихнула его с неожиданной для себя силой.
– Я тебя выгоню! – орал он мне вслед.
– Выгоняйте!
В коридоре мне стало немного легче. Я прислонилась к холодной стене и безрадостно размышляла.
У меня будет ребёнок. Зарих скоро уезжает и никогда не узнает об этом, потому что эта военная кампания может продлиться несколько лет. У меня больше нет денег. Я не могу работать на кухне. Жить мне негде. Там, в моей бывшей комнате, на дне вазы, которую мне подарила моя добрая королева, лежит несколько монет, мне хватило бы их на первые три месяца.
Этель надевала перед зеркалом накрахмаленный передник и чепчик. К мытью полов она готовилась как к именинам.
– Ты знаешь комнату, где я жила при прежней королеве?
Она посмотрела на меня сонным личиком и долго соображала, о чём же это я её спросила.
– А! Знаю, конечно.
– Там живёт кто-нибудь?
– Там сейчас парики и туфли. И пылища.
– А вазы там нет? Голубой с золотой вязью?
– Вазы?
Этель так медленно соображала, что мне хотелось её убить!
– А! Королева Юлиана сказала, что это её любимая ваза, и забрала к себе в спальню.
– Послушай, – я подошла к ней вплотную, – давай я схожу сегодня помыть полы вместо тебя?
– Ты спятила?
– Я пойду вместо тебя.
По-моему, я была ужасна в своей решимости, потому что сонная Этель испуганно попятилась от меня, развязала фартук и протянула мне.
– На.
Я натянула чепчик на самые уши и прихватила ведро и тряпку.
* * *
В спальне королевы Юлианы было пусто. Я добросовестно возила тряпкой по полу, подбираясь к тому месту, где стояла на трюмо моя ваза. «Это не воровство, – говорила я себе, – это мои деньги, если они там ещё лежат!» Я так волновалась, что даже тошноты не замечала. «А если их там нет? Идти на поклон к матери? Или, может, рассказать Зариху? Ну уж нет! Нужен ему твой ребёнок! Он о тебе и думать забыл, уродина несчастная! Разве он упомнит всех своих служанок? Он любил тебя до утра, как принцессу, а большего он и не обещал!»
Шаги послышались внезапно: порывистый и звонкий стук каблучков о паркет. Я едва успела отскочить за выступ камина, мне никак нельзя было сталкиваться с королевой, которая меня сразу узнает.
Она упала на кровать. Сразу, с разбегу. И зарыдала! Она каталась по кровати и выла, как раненая тигрица, эта прекрасная беспощадная королева. Её медные волосы метались по подушке, как всполохи огня, тело страстно выгибалось, руки хватали и комкали одеяло. Ей было чудовищно плохо, и на какую-то минуту мне стало её даже жаль, но потом я вспомнила Лили, Корби, Молли Моури, настоящую Юлиану, наконец, себя, сброшенную с моста, и всё во мне восстало против этой женщины. Она заслужила свои мучения.
Пока она выла и кусала подушку, мне удалось прошмыгнуть к окну за занавеску. Правда, ведро стояло на самом видном месте, но ей было не до ведра!
Потом вошёл слуга и сказал, что её хочет видеть Зарих. Она мгновенно взяла себя в руки и села.
– Пусть подождёт пять минут!
От слёз не осталось и следа. Королева стремительно подбежала к зеркалу, схватила пудреницу, потом румяна… потом кинулась к шкафу, сбросила с себя всё и надела роскошный шёлковый халат, отороченный лисьим мехом. Как же она хотела ему нравиться!
Когда он вошёл, эта лже-Юлиана лениво возлежала на своём пышном ложе, словно только что проснулась. Халат небрежно спадал со смуглого точёного плеча, волосы ниспадали на другое плечо в ослепительном беспорядке.
Зарих на эту красоту внимания не обратил. Он был хмур и озабочен.
– Моя венценосная мать, кажется, проснулась?
– Мой прекрасный сын, кажется, соизволил меня навестить?
Она протянула ему руку для поцелуя, но он только усмехнулся и не двинулся с места.
– Зачем пришёл? – спросила она, нахмурившись.
Зарих протянул ей лист бумаги:
– Подпиши.
– Что это?
– Условия барона Оорла.
Королева быстро прочла и покачала головой:
– Он слишком много хочет!
– Да. Но без него мы белогорцев не одолеем. И он это знает.
– Всё равно это слишком много! Он хочет отобрать у меня почти полкоролевства, твой барон!
– Если ты не подпишешь, ты потеряешь всё королевство. Главное – победить, а с бароном я потом разберусь. Подписывай.
Она свернула бумагу в трубочку и