Пьяный некромант и семейные ценности - Mediocre

– Кто слышит – тот пусть слушает.

Кайе наклонила голову. Из глубины, где сходились холод и молчание, донесся едва различимый шепот. Не слова, а скорее чувство. Как будто кто-то издалека сказал: «я здесь». Но кажется сегодня мгла не хотела говорить или слушать, она хотела смотреть глазами Кайе или дать ей взглянуть на мир своими глазам…

Сквозь треск огня и дыхание людей девушка услышала гул, похожий на поток воды – темная река, которая идет глубоко под землей, древняя и бесконечная. Недавно кто-то другой уже прикоснулся к ней недавно и река запомнила его. Кайе выдыхает, позволяя этой руке нести ее туда, куда хочет говорящая с ней сила, и чувствует себя птицей, взмывающей вверх над снежной пустыней: снег кружит в мгле, и на белой равнине разливается три силуэта. Один несет свет, другой – тьму, третий – ложь. В них есть что-то знакомое, будто шлейф чего-то родного и такого теплого тянется за ними и Кайе ловит себя на мысли, что она хочет, чтобы чужаки пришли на стоянку. Она знает: это не враги, но их приход многое изменит. Ветер шепчет их имена, но девушка не может разобрать, зато слышит как голос – тот же голос издалека – произносит «Не говори. Пусть чужаки придут. Не говори»

Она открыла глаза – трещина на склоне уже исчезла. Снег снова был целым и ровным. Люди медленно приходили в себя, кто-то шептал благодарности, кто-то клал в огонь шарики из ягеля, сухие ягоды или монетки. Те, кто услышал, потянулись к Аавви, делясь тем, что сказала тьма, та кивала, успокаивала, наставляла… Все было как тысячи раз до этого, но Кайе сидела на своем месте как отмороженная – она не пошла к старейшине. Не сказала…

Аавви не удивилась – даже самые лучшие слушатели не могут ничего услышать, если тьма не хочет говорить с ними. Что ж, значит сегодня той стороне не было что сказать Кайе. Старейшина поднялась со своего места и бросила в пламя горсть сухого мха:

– Мы услышали. Мы живы.

Вечер продолжался тихо. Дети засыпали у костра, старики шептали истории, женщины поправляли огонь. Еще один день растворялся в дыхании земли, а мерцание огня напоминало о том, что здесь, в северной тундре, жизнь и тьма всегда идут рядом, не в борьбе, а в бесконечном диалоге.

Когда люди разошлись, Кайе осталась сидеть одна. Огонь дышал ровно, как живое существо, выдыхая искры в небо, и каждая искра казалась ей словом, которое девушка силилась прочитать. Тьма лежала вокруг мягко и спокойно. Не страшная, но какая-то очень усталая. Старая, как и сама земля.

Кайе не знала, сколько сидела так: час, два, а может и всю ночь. Снег тихо ложился на ее плечи, но ей не было холодно. В голове шепот, едва различимый, как будто кто-то говорит с ней из-подо льда, но она не может разобрать слов. Наконец тьма сжалилась и показала картинку. Не сон, не явь, но прямо в сознании перед глазами вспыхнуло что-то теплое, светлое.

Сначала она увидела дом. Хорошо знакомый ей деревянный дом с маленьким каменным очагом, в котором сама Кайе еще несколько лет назад столько раз кормила огонь, наблюдая за тем, как пламя отбрасывает на стены желтые и рыжие отсветы. Потом – мужчину, сидящего у огня. Он держал на коленях девочку, заплетал ей косу и тихо что-то рассказывал. Девочка смеялась, а в смехе ее Кайе услышала свое сердце. Она узнала этот смех, хотя никогда его не слышала. Она знала, как звучит дыхание ее дочери. И хоть лицо малышки стало старше, глаза остались теми же – теплыми и светящимися, как солнце над снегом.

Слезы сами выступили на глазах. Кайе не шевелилась, боясь спугнуть видение. А потом между ней и дочерью проскользнула тень – не холодная, не злая, просто тень. И в этой тени что-то мелькнуло, что-то передалось, будто чьи-то руки осторожно протянули ей воспоминание: на, Кайе, возьми, это дар тебе от великой мглы. Тьма слишком великодушна, чтобы разделять мать и дитя, когда те хотят быть вместе…

Холодный северный ветер коснулся ее лица, возвращая в реальность и прошептал ей слова без языка, а она поняла их без перевода:«Твоя дочь жива. И она шлет тебе весточку».

Мир дрогнул. Видение растаяло, как иней на солнце. Кайе очнулась: костер догорал, угли тлели алыми точками, ночь стояла неподвижная и тихая. Где-то далеко трещал лед. Девушка встала, стряхнула снег с плеч, медленно пошла к своему чуму. Когда же она откинула полог и скрылась внутри, тьма под снегом шевельнулась – медленно, лениво, как зверь в спячке, она повернулась куда-то на юго-запад, туда, где далеко-далеко за горами стоял город, полный огня и людей…

Мелкий снег сыпался сверху, словно кто-то тряс над нами гигантское решето. Ветер бил в лицо, глаза слезились, ресницы склеивались инеем, стоило только выдохнуть. Третий день в пути… Или четвертый? Я сбился со счету: утро и вечер здесь были одинаково серыми, с низким и тяжелым небом, которое словно хотело лечь нам на плечи, и размытым пятном вместо солнца, которое терялось во мгле из тумана и снега. Время просто теряло смысл – какая разница утро, день или вечер, если у тебя на выбор всего три активности: идти, ставить/снимать палатку или спать? Пейзаж вокруг тоже не радовал разнообразием: снег, еще снег, снова снег… Иногда встречались торчащие из сугробов крохотные скрюченные деревца, иногда – шхеры.

Мы шли практически молча, общаясь только на стоянках. Когда у тебя за спиной тяжелый рюкзак, на уши натянута шапка, а нос замотан шарфом, говорить как-то не очень удобно. Да и снимать всю амуницию не хочется: шарф уберешь – губы покроются ледяной коркой за пару минут, шапку сдвинешь – прощайся с ушами, которые замерзают примерно за то же время и норовят отвалиться.

Когда я пришел к Аркадию Львовичу с мыслью о том, что мне непременно надо отправиться в поход в тундру и непременно вот прямо сейчас, тот, конено, покрутил пальцем у виска, но дал дельный совет отправляться не в пеший тур, а в лыжный… Я на лыжах ходил когда-то очень давно, но, вынужден признать в этой ситуации лыжи были незаменимы и давали +50 к скорости и -30 к усталости (поскольку появлялась возможность “впрячься” в небольшие сани, нагруженные всем необходимым, а не тащить все имущество