Пьяный некромант и семейные ценности - Mediocre

просто с ней была. Я бы выстрелил, конечно, но стрелять не пришлось – завидев меня, тварь эта сразу скрылась, а я не смог девушку бросить умирать во льду. Спрашивал ее потом: как она туда попала, что произошло, но ни разу на эти мои вопросы она не ответила. Так и не узнал я, откуда посреди снежной пустыни тогда она появилась – ни следов вокруг, ничего.. Ее звали Кайе – по ихнему, по саамски – чайка. Отогрел ее и она пошла со мной. Сначала до конца похода, потом – вернулась со мной сюда, в город. Говорила, что не может вернуться к своим, не знает как – время, дескать еще не пришло… В Романове я сказал всем, что она из деревни, звать Катей. Она не против была. Сказала будет мне по хозяйству помогать если я не возражаю и в избе моей останется. Я не возражал… А потом пришла весна, с весной и сердце моей Кайе оттаяло, стала она ко мне ластится, а я и тут не против был. Хотел чин по чину с ней жить, замуж звал, да она все отказывалась – только теперь понимаю почему, знала видимо, что уйдет, как только придет время. Родила дочь. А в один день – зимой лютой – утром я проснулся, а ее нет. Ушла. В тьму, на самый север. Они всегда уходят и она много раз это говорила мне, но я думал просто для красного словца говорит. Шутка ли – бросить тепло, да уйти в пургу, будто зов услышала…

Он сделал паузу, глядя на нас. Мы таращились на него.

– Я эту тайну с собой ношу и продолжу. Ежели кто правду узнает – Иришке моей не жить тут. Саамов у нас не любят, считают, что раз они с демонами говорят, то и подсказывают им как и когда открывать двери в наш мир. Но это не так. Катя моя добрая была. Никогда никому зла не желала и не делала, даже мухи не обидела… Так я к тому пришел и рассказываю вам все это, что вижу – вам помощь нужна и знания. Так может поискать вам их? Саамов. Они о демонах знают больше, чем все имперские академики вместе взятые.

В комнате воцарилась тишина, а гость продолжил:

– И если пойдете на поиски и найдете их, вдруг, передайте моей Кайе, что я скучаю по ней и дочь ее тоже скучает, – с этими словами, мужик засунул руку в карман и вытащил оттуда лоскуток ткани, расшитый какими-то бусинами и узорами. – Это все, что она дочери оставила. Верните ей вместе с этим, – он приложил к лоскуту ленту, которой сегодня днем были заплетены волосы девочки, едва не ставшей жертвой демона. – Верните и скажите, что дочь ее тоже слышит тварей, но я ей объяснить не смогу что с этим делать. Ей нужна мать…

“А нам – ответы” – подумал я.

Северная тундра сжималась вокруг стойбища, словно ледяной кулак. На десятки, а может, и сотни километров вокруг не было вообще ничего. Только ветер, свистящий меж снежных холмов, да легкий, сухой снег, похожий скорее на пепел, чем на лед.

В центре этой ледяной пустыни стоит несколько чумов – шатров, собранных из длинных жердей, связанных на вершине и покрытых оленьими шкурами. Они стоят, образуя круг. Внутри каждого из чумов - тоже круг. Здесь вообще нет углов: все, что имеет углы, “режет путь духа”... В шатрах горят очаги – источники жизни и памяти – дым от огня уходит через специальное отверстие вверху и через него же духи смотрят на мир людей… Здесь пахнет дымом, сушеной рыбой и мхом. На деревянных подставках лежат меховые мешки с ягодами и ягелем, а в центре, рядом с каждым очагом, стоит тройная палка – символ дома, который хранит тепло даже тогда, когда семья находится в пути. Впрочем, сейчас каждая семья сама хранит тепло своего очага – община уже давно никуда не идет. Стоят здесь не один месяц и все чего-то ждут. Чего именно? Об этом знают только духи и тот, кто умеет их слушать…

Время раннее. То самое, когда братья Беавги и Мунни – солнце и луна – меняются местами и над снежной пустыней только-только начинает загораться новый день… Кайе всегда просыпается в это время – тихо выбирается из-под оленьей шкуры, стараясь не потревожить спящих. Сейчас в ее чуме дремали дети, двое стариков и девушка-знахарка, которая вчера поздно вернулась с пастбища. Дыхание спящих смешивалось с потрескиванием углей, а где-то за пределами шатра, в снежном холоде, завывал толи ветер, толи волк. Пока никто не проснулся нужно накормить огонь – девушка склоняется над костром и бросает в него веточку можжевельника – пламя вспыхивает ярче, будто узнает ее… Отлично! Теперь духи не останутся голодными, а значит будут добрыми и к оленям, и к людям…

Когда пламя разгорелось сильнее и в чуме стало теплее, Кайе опустилась перед очагом на колени и достала из-под шкуры моток тонкой нити, переплетенной из жил оленя и разноцветной шерсти. На ней уже было много-много узелков. Она долго смотрела на них, а потом добавила новый.

– Восемьсот девяносто третий, – шепнула она, затягивая петлю.

Каждый узел – это день. День, прошедший с тех пор, как она оставила свою дочь с отцом. День с тех пор, как ее сердце стало жить в двух местах одновременно: здесь – в тундре – со своим племенем, и там – далеко – с новой семьей, где ее дочь взрослеет среди людей Империи. Кайе знала, что нельзя считать дни. Старшие говорили: «считаешь – зовешь тоску, а тоска зовет тьму». Но она все равно считала. Так было легче помнить.

Снаружи, за чумом, носился ветер, прижимая снег к земле. Кайе спрятала ленту памяти и натянула меховую куртку, намереваясь выйти наружу. Ее одежда, сшитая из оленьего меха, была украшена тысячей красных, синих, желтых и черных бисерин. Это огонь, небо, солнце и тьма… Бусины складывались в длинные линии, переплетались, сворачиваясь в странные узоры, рисуя круги, звезды и людей… Этот узор назывался дуоджи и каждая строчка в нем несла в себе какую-то информацию: знающие саамы бросив всего один взгляд на куртку, варежки или сумку с дуоджи могли сразу рассказать о владельце этой вещи практически все: кто он, откуда, какой род за ним