Казачонок 1861. Том 4 - Петр Алмазный

— Ну, Гриня, давай, лопай, — хмыкнул Михалыч, опускаясь напротив с кружкой чаю.

Первые пару ложек ушли почти на автомате. А в голове я продолжал крутить общую картину происходящего.

Получалось, если штабс-капитана живым взяли и увезли куда-то, то только с одной целью: допрашивать да вытянуть из него все, что знает, а потом избавиться от тела. А то, что разговорить при желании можно любого — я по своему прошлому времени насмотрелся. К тому же Андрей Палыч только недавно от ранения под Георгиевском оправился, и не факт, что до конца.

Получалось, медлить нельзя. И единственная для меня сейчас зацепка — это Студеный. Пятигорский «авторитет», как сказал бы я в своем прошлом мире. Волк вполне мог по команде сверху поручить ему или кому-то из его людей это нападение.

Я отодвинул пустую миску, вздохнул.

— Чего ты, Гриш, борщом недоволен? — буркнул Михалыч, приглядываясь.

— Да борщ у тебя как всегда замечательный, — усмехнулся я. — С товарищем боевым беда, вот и думаю, как помочь можно.

— Может, я чем смогу? — протянул он.

Я наклонился через стол, понизив голос:

— Степан Михалыч…

— Ась?

— Скажи, не знаешь ли ты, чай, такого «делового»… Студеного?

— Ох ты ж.… — выдохнул он. — С чего это ты про такое отребье спрашиваешь?

Я пожал плечами, стараясь выглядеть спокойно.

— Да вот выходит, что придется мне погуторить с этим варнаком, — спокойно ответил я. — Подумал: может, ты чего слыхал чего.

Он поставил кружку на стол, втянул воздух.

— Знать-то… — протянул он. — Как его не знать. Слухами земля полнится. У нас в Горячеводскую эти, как ты их назвал, «деловые», не суются — им тут по шапке сразу прилетит. А вот в Пятигорске… там, бывает, шалят.

Он нахмурился.

— Слыхал, что и купцы к нему захаживают. Может, товар краденый покупают, может, еще какие дела.

Он пристально уставился на меня.

— В ум не возьму, а тебе этот варнак на кой-сдался, Гриша?

Я выдержал его взгляд.

Врать смысла не было. Да и в прошлый раз, в деле с Лагутиным, он сильно выручил.

— Пропал Андрей Павлович, понимаешь, — тихо сказал я. — Я к нему на встречу приехал сюда. Через два дня она должна была случиться. И вот он со Ставрополя ехал и верстах в двадцати от Пятигорска напали на него с сопровождающими. Двоих положили, один вырвался в Пятигорск, а штабс-капитана так и не нашли. Ни живого, ни мертвого.

И чем дальше я это прокручивал, тем сильнее сходилось на Студеном. Мог он быть в том нападении замешан. А если так — должен знать, куда дели Афанасьева. Может, и подскажет, где его держат.

— Да ну тебя… — Михалыч перекрестился. — С ума сошел, что ли, Григорий? Ты один к этим варнакам идти собрался?

— Вот и спрашиваю, — спокойно ответил я. — С умом все надо сделать.

— А потом что?

Я поймал себя на том, что улыбаюсь недоброй, хищной улыбкой.

— А потом, Степан Михалыч, — произнес медленно, — потом у меня для него найдется несколько вопросов, — окончательно решил я для себя.

Надо было с чего-то начинать — и хорошо бы при этом не засветиться. Раньше мне уже удавалось не оставлять следов, по крайней мере явных. Догадки Афанасьева не в счет. Вот и теперь нужно было сработать максимально чисто.

Самое плохое — для этой работы у меня крайне мало времени. Все упиралось в штабс-капитана, который неведомо где находится. Сегодня уже 3 января, а нападение случилось утром 1-го. Выходит, даже если Андрей Палыч жив, он два дня может уже томиться супостатов. И что там с ним происходит — совершенно неизвестно. С каждым днем, а может быть, и часом, шанс вытащить его живым уменьшается.

— Как каша, Гриша? — спросил Степан Михалыч.

— Хороша, благодарствую!

Я наворачивал сдобренную маслом кашу. После бани, которую заботливо приготовил Михалыч, немного пришел в себя. По крайней мере смыл последствия не самого спокойного пути из Волынской в Пятигорск.

Я глянул на часы — стрелки показывали половину четвертого. Базар, где чаще всего можно было узнать последние новости и украдкой понаблюдать за жизнью криминальных низов, вот-вот закроется, а скорее всего уже не работает толком. Но и терять этот день никак нельзя.

— Михалыч, — отложил я ложку, — поделишься какой одежкой неприметной? Пройтись бы мне по Пятигорску надо, но никак не в казачьей справе. Так меня за версту обходить будут, думается.

— Это верно подмечено, — усмехнулся Михалыч. — В черкеске ты незаметно не пройдешь. А уж если свои пистоли нацепишь… — он хохотнул.

Михалыч отодвинул кружку, поднялся.

— Сиди, доедай. Сейчас гляну, что у меня из шмотья имеется. Уже наряжал тебя — и сейчас справим.

Я только доел кашу, допил чай, как Михалыч вернулся. В руках у него был сверток.

— Так… — он разложил добро на лавке. — Кафтан поношенный, но крепкий. Тебе в самый раз будет.

Кафтан оказался темно-серым, местами подлатанным.

— Кожушок овчинный вот, — он помял рукав. — Потрепанный, но зато не замерзнешь. И гляди, он короткий — в нем двигаться сподручнее будет.

— Шапка вот, — Михалыч поковырялся в свертке и вытащил низкую меховую шапку без разлета.

— Отлично. А на ноги есть чего? — спросил я.

— Валенки, — довольно достал он пару. — С заплатами, конечно, но, если полностью оденешься, казака в тебе никто не узнает.

В своей комнате я переоделся, казачью справу сложил аккуратно в сундук — мало ли как дело пойдет, лучше, чтобы все было под рукой. Туда же отправилось и оружие.

Шапку я опустил почти до бровей — получилось вполне реалистично. Михалыч, оглядывая мой новый вид, одобрительно хмыкнул.

— От почтовой площади к базару третья улица вправо, — пробормотал я, повторяя слова Руднева. — Дом двухэтажный, с резными наличниками, зеленые ворота, рядом пустырь и калитка сзади.

— Чего бормочешь? — прищурился Михалыч.

— Да так, вспоминаю кое-что.

— С Богом, Гриша! — перекрестил он меня.

— Спаси Христос, Степан Михалыч.

На улицу я вывалился уже в пятом часу вечера, скоро и