Граф поневоле - Павел Барчук

— Возил его.

— Куда возил?

— В Куриловку. — Кучер пожал плечами. — Всю весну. Раз в неделю.

— И молчал⁈ — возмутился Сенька. Причём возмутился, по-моему, сильнее меня.

— Дык не спрашивали, — резонно ответил кучер.

Я выбрался из тарантаса, подошёл к краю поля. Ближняя баба разогнулась, увидела меня, охнула и поклонилась в пояс. Остальные продолжали дёргать траву.

Я махнул рукой, подзывая работницу. Та быстро рванула в мою сторону, при этом стараясь чётко бежать по определённой траектории. Видимо, чтобы не портить свёклу.

Подбежала, замерла совершенно неподвижно. По-моему и дышать через раз дышала. Живым был только её взгляд. Активным и очень говорящим. Сначала тётка глянула на Тимофея. Естественно, узнала. Потом на Сеньку. Насчёт его наглой физиономии у крестьянки появились сомнения. Вроде видала где-то, но где точно, непонятно. Вполне возможно, кошельки на торге воровал. И только после этого работница посмотрела на меня.

— Барин помер, — с флегматичным видом сообщил с облучка Тимофей.

Баба тихонько охнула и перекрестилась. На меня уставилась с ещё большим интересом.

— Сын его, — коротко пояснил Тимофей, хотя крестьянка ничего и не спрашивала вслух.

— Батюшки! — Она перекрестилась ещё раз, затем снова поклонилась. — Молодой барин! А мы-то и не признали…

— Что сеяно? — спросил я.

Честно говоря, имелись сомнения. Вдруг Тимофей что-то перепутал. Ну не может мне вдруг так повезти. Пока в новой жизни одни только проблемы, а тут целое поле, засеянное свёклой.

— Свекловица, барин. — Баба утёрла лоб рукавом. — Только она неправильная. Белая. Мы уж говорили: порченое, поди, семя-то. А покойный барин, царствие ему небесное, велели полоть, покуда не вырастет. Третий раз полем.

— Копать когда? — спросил я, задумчиво разглядывая бесконечные ряды «лопухов».

— К Покрову, сказывали.

Я покивал с умным видом. К Покрову, ага. Знать бы ещё, когда этот Покров. В церковных праздниках разбираюсь примерно так же, как в свёкле. То есть никак. Пасха весной, Рождество зимой, на этом мои познания заканчиваются. Но не спрашивать же у крестьянки. Барин, который не знает, когда Покров, — это, боюсь, странная история.

— Хорошо, — велел женщине. — Ступай.

Она поклонилась, но с места не двинулась. Потопталась, глянула на Тимофея, будто искала поддержки, потом всё-таки решилась:

— Барин… А делать-то нам теперь чего? Ежли его сиятельство померли…

— В каком смысле «чего»? — не понял я. — Что делали, то и делайте. Полоть велено? Вот и полите. Батюшка помер, а свёкла-то жива. Или, по-твоему, раз Петра Николаевича нет, пусть всё пропадает?

— Дык мы-то думали… — Она замялась, утёрла лоб другим рукавом. — Сказывали, молодой барин хозяйством не шибко интересуются. Им, мол, карты да…

Тут до крестьянки дошло, с кем именно она делится этими сведениями. Баба осеклась, побелела и поклонилась так низко, что едва не клюнула носом в землю. Потом развернулась и шустро потрусила к остальным работницам.

Я прошёл вдоль края поля, прикинул на глаз. Гектаров двадцать с лишним, по-здешнему — десятин двадцать. Ради забавы столько не засевают. Тем более семенами, которые бабы считают порчеными. Значит, семена привозные и недешёвые.

Вернулся к тарантасу, забрался на своё место.

— Трогай, — велел Тимофею.

Затем наклонился к Арсению и тихонько спросил:

— Сенька, а Покров у нас когда?

Слуга посмотрел на меня с привычной уже тоской.

— Первого октября, ваше сиятельство. Как и в прошлом годе.

Первое октября. Сегодня первое июня. Четыре месяца ровно.

Выходит, Мухин ошибся. Всю зиму сосед ждал, когда начнут строить завод, а батюшка тем временем зашел с другого конца. Свёклу засеял. Хотя… На дурака Пётр Николаевич не был похож. Если решился засеять землю, по идее, должен был готовить и само производство. Но где? В Столпове ничего нет, в Гарёвке тоже. Куриловка? От поля до самого села не близко. Надо будет заехать, поговорить с местными. Вряд ли папенька свёклу сажал тут, а завод планировал ставить где-нибудь под Воронежем.

В общем-то, вопросов стало в два раза больше.

Минут через пятнадцать мы въехали в Пронино. Это оказалась деревня дворов на сорок. С первого взгляда было понятно, что барина в поселении не имеется.

В Гарёвке при виде моего тарантаса народ разбегался. В Столпове кланялся, едва завидят. Здесь мужик у колодца посмотрел на нас, подумал и только потом стянул шапку. Без всякой спешки. Примерно так здороваются с соседом, которого не очень любят.

— Казённые, — с неодобрением пояснил Сенька. — Над ними барина нету, один исправник. Вот и избаловались. Пров Матвеич, как вольную получил, к ним и приписался.

Занятно. Выходит, не вся Россия ходит под помещиками. Надо запомнить.

Дом Сычёва я вычислил сам, без подсказок. «Домишко», который упоминал Арсений, оказался лучшим строением в деревне. Крыша тесовая, новая. В окнах стёкла, во всех четырех. На воротах резьба. Не знаю, почём тут нынче такие хоромы, но на глаз в них ушло не меньше десятка графских похорон.

У ворот стояли двое.

Первый был мужчина видный. Плотный, румяный, в добротной поддёвке, с животом, похожим на очень большой арбуз. Держался уверенно, стоял, выпятив самую выдающуюся часть тела и сложив руки за спиной.

Второй — маленький, сухой, какой-то сильно некормленый. В одежде попроще.

— Вон он, Пров Матвеич, — шепнул Сенька.

Тарантас дёрнулся, остановился. Я задумчиво посмотрел на парочку возле ворот. Ну, судя по дому, бывший управляющий имения — тот, который выглядит сытым и солидным. Тот, что худой, если чего и может украсть, так только краюху хлеба со стола. Слишком он облезлый.

Я выбрался из тарантаса, подошёл к толстяку, остановился в двух шагах. Смотрел при этом так, как положено хозяину смотреть на вороватого приказчика.

— Ну здравствуй, прощелыга без стыда и совести, — заговорил с интонацией под стать взгляду. — Разговор к тебе имеется. Если не признал, так представлюсь. Граф Вельяминов перед тобой. Аркадий Петрович.

Румянец с физиономии толстяка сошёл мгновенно. Весь. Он сдёрнул шапку, прижал её к животу и рухнул на колени.

— Ваше сиятельство! Не погубите! — заголосил мужик. — Мешок-то я вернул! Ещё на Николу вернул, вот вам крест!

— Какой мешок? — опешил я. — При чём тут мешок?

Толстяк замер. Поднял на меня взгляд. Подумал.

— Никакой, — быстро согласился он, а потом с наигранным удивлением переспросил: — Какой мешок-то, барин?

— Ваше сиятельство… — зашипел из тарантаса