Граф поневоле - Павел Барчук

Варвара Гордеевна ссыпала медяки девке в ладонь, взяла тётушку под руку и двинулась прочь из рядов. Шла быстро, ни разу не оглянувшись. Меня она так и не заметила. Что, учитывая пятнадцать человек за моей спиной, говорит о редкой способности сосредоточиться на деле.

— Дура ты, Матрёна, — донеслось от соседнего воза. — Это ж Бутримова дочка.

Торговка в красном платке охнула и перекрестилась, глядя Варваре Гордеевне вслед.

Занятно. А ведь моя невестушка могла и сама назвать фамилию. Ей бы сразу отдали не только сорок пять копеек, но и всю телегу с товаром.

Я подумал немного, затем пошёл за Бутримовыми. Было интересно понаблюдать за девицей со стороны.

Сразу за рядами, в начале улицы, которая уходила от площади вниз, к реке, стоял приземистый каменный лабаз с железными дверями. Над дверями висела вывеска. Одно слово: «Бутримовъ». Ни гильдии, ни имени-отчества. Фрол Игнатьевич свою третью гильдию написал на обеих вывесках, чтоб никто не пропустил. Этому человеку объяснять, кто он такой, не требовалось.

А у крыльца, на перевёрнутом бочонке, сидел Сенька и что-то втолковывал приказчику, загибая пальцы. Вот так совпадение. Шла Варвара Гордеевна ровно туда, куда надо было мне.

Самое любопытное: как только толпа сопровождающих поняла, куда именно я двигаю, они вдруг резко утратили интерес и быстро вернулись обратно к рядам. Видимо, тереться возле собственности Гордея Силыча местные побоялись.

Варвара прошла мимо Сеньки и приказчика. На мгновение вдруг споткнулась, более пристально посмотрела на моего слугу. Наверное, попыталась вспомнить, где она видела эту наглую физиономию. Однако останавливаться не стала, вошла внутрь.

— Барин! — Сенька, завидев меня, вскочил с бочонка. — А я вино сторговал! Почти.

— Ваше сиятельство, — приказчик, тощий малый с лицом мученика, поклонился мне в пояс, — растолкуйте вы своему человеку. Цена на вино откупная, одна на весь уезд. Восемь рублей ведро. Тут не торгуются.

— Семь с полтиной, — уверенно сказал Сенька приказчику. По-моему, далеко не в первый раз.

— Сколько берём? — спросил я.

— Два ведра, барин. Наум Егорыч сказывали — два.

— Хорошо, — кивнул я. — Подожди меня тут, пойду с хозяином поздороваюсь, узнаю насчёт цены.

Внутри оказалось прохладно и сумрачно. Бочки вдоль стены, мешки до самого потолка, на полке — ряд сахарных голов в синей бумаге. У конторки, спиной ко мне, стояли Варвара Гордеевна с тётушкой. Барышня что-то рассказывала в глубину лабаза, за перегородку.

На скрип двери она обернулась.

Три секунды понадобилось этой девице, чтобы из вполне адекватного человека снова превратиться в кретинку. Сначала у неё опустились плечи. Потом задрался подбородок. Потом из рукава появился платок, и Варвара Гордеевна принялась обмахиваться им с такой яростью, будто пыталась разогнать воздух, как вентилятор. Веера при ней не оказалось, но она справилась и так.

— Папенька, — протянула она в сторону перегородки, — здесь ужасно пыльно. И мухи.

С мухами у неё какой-то свой сценарий. То ли девицам вообще не принято про мух говорить, то ли у Варвары Гордеевны личная психологическая травма, что она этих мух суёт во все места.

Клавдия Силишна удивлённо посмотрела на племянницу. Потом перевела взгляд на меня, и в этом взгляде мелькнуло нечто похожее на понимание ситуации. Тётушка прекрасно поняла, что за метаморфозы произошли с её племянницей.

Из-за перегородки вышел Гордей Силыч. Без шляпы, в том же тёмном сюртуке, со счётами в руке. Увидел меня, счёты отложил.

— Аркадий Петрович. — Он поклонился ровно так же, как в прошлый раз на улице. — Примите соболезнования. Мы с Петром Николаевичем не во всём сходились, но человек он был прямой. Таких мало.

— Благодарю, Гордей Силыч, — кивнул я в ответ. — А мы, знаете, вино для похорон покупаем.

— Это правильно, — согласился купец. — Берите сколько надобно, денег с вас не возьму.

Возможно, с точки зрения местной аристократии я должен был возмутиться и заявить, что граф Вельяминов в подачках не нуждается, но это было бы глупо. С деньгами у меня пока что туго. Зачем отказываться от таких подарков?

— Благодарю, Гордей Силыч, — сказал я. — Не откажусь. Нам два ведра.

Бутримов кивнул, будто другого ответа и не ждал. Выглянул за дверь, велел приказчику отпустить его сиятельству вино без денег.

С улицы донёсся радостный Сенькин вопль. Похоже, слуга решил, что это он наконец дожал приказчика.

— О прочих наших делах потолкуем после, — добавил купец, вернувшись. — Нынче не время.

Под «прочими делами», так понимаю, имелась в виду свадьба.

— Потолкуем, — согласился я. — Только у меня теперь траур, Гордей Силыч. А траур — дело долгое. Целый год.

Платок в руке Варвары Гордеевны на мгновение замер. Потом замахал с удвоенной силой. По-моему, от радости.

Пока Арсений на улице принимал вино, я разглядывал полку с сахарными головами. Мысль про завод сидела в башке с самого утра, а тут вот он, товар, прямо перед носом. Грех не поинтересоваться.

— А сахар у вас почём? — спросил я купца.

— Рубль пятнадцать фунт. Голова в двенадцать фунтов — тринадцать восемьдесят.

Однако… На все похороны графа Вельяминова, с причтом, свечами и покровом, отпущено сорок рублей. Выходит, одна сахарная голова — это треть похорон.

— Отчего ж так дорого?

— Привозной, — пояснил Бутримов. — Песок везут морем, варят в Петербурге, оттуда к нам без малого тысячу вёрст на подводах. А готовый заморский рафинад с двадцать второго года возить запрещено. Вот и цена.

— А свой? Слыхал, нынче из свёклы варят.

Спросил я как бы между делом. Примерно так интересуются, будет ли завтра дождь. Однако Гордей Силыч ответил не сразу. Сначала посмотрел на меня. Внимательно так посмотрел.

— Варят, — согласился он наконец. — Под Чернью варят. У Мальцова варят. На всю Россию, сказывают, семь заводов. Баловство это, Аркадий Петрович. Хлопот на рубль, сахару на копейку. А вам на что?

— Да так. В Петербурге нынче про это много болтают.

— В Петербурге много про что болтают, — сказал купец. Без улыбки.

Интересно… Про вино он говорил как добрый дядюшка. Про сахар — как Пряников на допросе. Что именно Гордея Силыча так напрягло, я пока не понимал, но пометку в голове сделал.

Пора было откланиваться. Ещё раз поблагодарил хозяина, кивнул тётушке,