Граф поневоле - Павел Барчук

— Варвара Гордеевна, рад видеть вас в добром здравии. Берегитесь жары. Говорят, от неё нынче даже мёд усыхает.

Платок замер. На мгновение маска исчезла, и я увидел ту, настоящую Варвару. Которая торговку поставила на место. Но тут же купеческая дочь снова вернулась к роли.

— Фи, — сказала она. — Какой ещё мёд? Я в этом ничего не понимаю.

Клавдия Силишна кашлянула в кулак и отвернулась к мешкам. Гордей Силыч тоже, по-моему, изрядно удивился.

Я еще раз вежливо кивнул всем присутствующим и вышел.

Сенька, счастливый до одури, взвалил бочонок на плечо, мы двинули к тарантасу. На этот раз обошлось без сопровождающих. Видимо, народ отчаялся увидеть на мне кандалы или меня в Сибири и успокоился.

Как только загрузились и уселись, Сенька с надеждой спросил:

— Домой, ваше сиятельство? Все, что Агафья приказывала, купили. Вон оно, в узелочке лежит. Обед уже скоро…

Я посмотрел на слугу, покачал головой, а потом велел Тимофею:

— В Пронино езжай. Проведаем господина Сычева.

— Барин! — Сенька аж подпрыгнул. — Исправник же не велели! Сам вчерась слыхал: имение покидать нельзя!

— Верно, — усмехнулся я, — Покидать нельзя. Только я в него ещё не вернулся. Значит и покинуть чисто физически не могу.

Арсений открыл рот, подумал и закрыл. Тимофей молча тронул лошадей.

От Епифани до Пронино, по словам Сеньки, выходило вёрст девять. Причём сообщил он это таким тоном, будто речь шла о дороге в Сибирь.

— А оттуда до дому ещё возвращаться, — добавил слуга и покосился на солнце. — К ужину, дай бог, поспеем. Агафья меня со свету сживёт. Скажет, опять барина голодом морил, по уезду катал…

— Скажешь ей, что барин сам велел.

— Ага. — Арсений тяжело вздохнул. — Скажу. Она мне за такое отдельно всыплет. У Агафьи только два слова верные: божье да ваше.

Он обнял бочонок обеими руками и замолчал. Так понимаю, единственное, что примиряло Сеньку с действительностью, — два ведра дарового вина, которые он лично «сторговал».

Ехал я к Сычёву с вполне конкретной целью. Мне нужен человек, который знает, что именно батюшка успел сделать относительно своих планов про завод и куда при этом делись деньги. Судя по заложенному имению, немалые.

Таких людей, насколько понимаю, двое. Один — приятный господин из Тулы с фамилией, которую никто не помнит. Этого еще поди разыщи. Второй — Пров Матвеич. До первого мне пока не добраться. А второй вот он, девять вёрст по хорошей дороге.

— Расскажи-ка мне про Сычёва, — велел я слуге. — Что за человек?

— Дык вор, — уверенно ответил Сенька.

— Это я уже понял. Ещё что?

Арсений задумался.

— Хитрый, — сказал он наконец. — Вы неужто и его не помните?

Потом подумал, махнул рукой. Видимо окончатльено смирился с моим «беспамятством»

— Пров… Он из наших был, из дворовых. Грамоте выучился, поначалу писарем стал, книги барские вёл. Сколько хлеба намолочено, сколько оброку собрано. Потом Пётр Николаевич ему вольную дали, за службу. А он как вольную получил, так и начал… — Сенька пошевелил пальцами в воздухе, изображая, видимо, воровство. — У него в Пронине дом, корова, две лошади. Сказывают, и кубышка имеется. С каких таких доходов, спрашивается?

— Понятно, — кивнул я.

— И ещё он хворый, — добавил слуга. — Завсегда хворый. Как Пётр Николаевич осерчают, так у Прова Матвеича сразу сердце останавливается. Ляжет и помирает. Стонет, плачет, мол, всё, пришла моя смертушка. Батюшка ваш покричат, ногами потопают, плюнут и уйдут. А Пров полежит-полежит, встанет и опять за своё.

Ну ясно. Приходилось мне и с такими гражданами дело иметь. Только ложились они не на лавку, а в больницу, и непременно в тот день, когда приезжала проверка.

Дорога тем временем пошла вдоль поля. Сначала я не обратил на него внимания. Поле как поле. За четыре дня этих полей насмотрелся на всю оставшуюся жизнь и даже научился отличать рожь от овса. Рожь высокая, овёс пониже.

А потом заметил баб.

Их было много, человек тридцать. Они шли по полю цепью, согнувшись, и что-то дёргали из земли. Причём шли ровно, по рядам, как по линейке. Ни на ржи, ни на овсе, сколько я успел увидеть, в эту пору никто не работает. Растёт себе и растёт.

Да и само поле выглядело странно. Никаких колосьев. Имелись только ряды невысокой ботвы, похожей на мелкие лопухи, от дороги и до самого перелеска.

— Тимофей, стой, — велел кучеру.

Тарантас тут же послушно затормозил. Несколько секунд мы коллективно пялились на «лопухи». Я всеми силами пытался вытащить из своих скудных знаний сельского хозяйства хоть какую-то информацию, способную пояснить, что за культура может так выглядеть. Ни черта не вытащилось.

— Это что? — произнёс вслух.

Вопрос адресовался Сеньке. Он посмотрел на поле, почесал затылок. По лицу слуги было видно, что ответа у него нет и это обстоятельство Арсения сильно задевает.

— Свёкла, — ответил вместо вездесущего Сеньки Тимофей.

Мы со слугой оба уставились на кучера. Он так редко разговаривает, что любая фраза из его уст кажется настоящим откровением. Тимофей же оставался совершенно невозмутимым. Сидел на облучке, глядел на лошадиные уши и, судя по виду, считал разговор законченным.

— Какая свёкла? — уточнил я.

При этом лихорадочно принялся вспоминать, как выглядел данный продукт в моём времени. Имею в виду, конечно, уже не «корешки», а ещё «вершки». К сожалению, свёклу мне приходилось видеть только в готовом виде или максимум на прилавке магазина. У моих родителей даже дачи не было или деревни, где можно наблюдать её в естественной среде обитания.

— Белая. — Кучер помолчал, но всё-таки расщедрился ещё на несколько слов: — Батюшка ваш весной велели сажать. Куриловские сеяли.

— Кто сеял? — искренне удивился я.

— Дык наши же, барин! — встрял Сенька, обрадовавшись, что наконец хоть что-то знает. — Куриловка! Маменьки вашей покойной деревня, приданая. Вон она, за Пронином, у реки. А это, стало быть, ихняя земля, досюдова тянется. Запамятовали опять?

Запамятовал. Мне про третью деревню вообще никто не рассказывал. Вернее, Сенька что-то такое говорил… «Село да две деревни»… Но без подробностей. Гарёвку я видел. А вторая, получается, вот она.

— Тимофей. А ты откуда знаешь, что батюшка велел ее сажать? — спросил