Граф поневоле - Павел Барчук

Затем разбудили заседателя. Вернее, попытались. Капитон Саввич расписался там, куда ему ткнули пальцем, и, по-моему, даже не открыл глаз. Чувствовался опыт.

— Не смею более задерживать. — Пряников поднялся. — Руку берегите, ваше сиятельство. Она вам скоро понадобится. Наследство принимать — бумаг будет много.

Я вежливо попрощался, напомнил Евсею Мартыновичу, что жду его завтра на папенькины похороны, и вышел в коридор. Гиацинтов устремился следом за мной.

— Я всё выписал, ваше сиятельство, — прошептал он, глядя в пол. — Ещё ко вторнику. Только не здесь, Христа ради… Везде уши…

Словно в подтверждение слов регистратора двери тут же начали открываться, головы тут же начали выглядывать. И все, конечно, по очень важному делу.

— Сейчас можете выйти? — тихо спросил я.

— Сейчас никак, — затряс головой Аристарх Львович. — Дела-с. Да и подозрительно это будет.

— Хорошо, тогда приезжайте на похороны. Там и поговорим. Наше знакомство с вами секретом, как видите, не является. Приятельские отношения графу и уездному регистратору тоже никто не запрещал. Будем считать, что вы в Епифани единственный приятный мне человек. Искренне советую данного факта не стесняться, а, наоборот, говорить о нём громко и вслух. Тогда вашему появлению никто не удивится.

Регистратор кивнул и юркнул в свою дверь.

На крыльцо я вышел один. Будочник стоял на своём «рабочем» месте, в мою сторону даже не повернулся. Видимо, встретить графа Вельяминова ему велели, а насчёт проводить распоряжений не поступало.

Особо любопытные всё ещё толпились возле лоточника, который, пользуясь случаем, за этот час сделал недельную выручку. На меня граждане епифанцы посмотрели с тем же разочарованием, что и торговки. Вошёл под стражей, вышел сам. И опять без кандалов. День у местного населения явно не задался.

Тарантас стоял там же, где я его оставил. Тимофей дремал на облучке, лошади дремали в оглоблях. Всё как положено. А вот Сеньки не наблюдалось.

— Где этот обормот? — спросил я кучера.

Тимофей, не открывая глаз, ткнул кнутовищем в сторону торга. Видимо, этот жест означал, что слуга в поте лица выполняет моё поручение, покупает всё, что велела Агафья.

— Ясно… — Обернулся, посмотрел на площадь. — Жди. Скоро приду.

Развернулся и двинул на поиски слуги. Список покупок у него был минимальный, всего четыре позиции, а времени прошло многовато.

Вообще рассчитывал управиться за десять минут. Малый торг отличался от большого тем, что покупателей было не так уж много, как могло быть в воскресенье. И большая часть, опять же, ошивалась неподалёку от моего тарантаса. Подумал, ну сейчас пройду по рядам, разыщу Арсения и двинем дальше.

Однако я не учёл одного немаловажного факта. Интереса к персоне графа Вельяминова. Молодого графа, конечно же. Старый теперь интересен только дьячку, который уже почти сутки от него не отходит.

Стоило шагнуть в ряды, как народ передо мной начал расступаться. Молча, в обе стороны. В прошлой жизни, чтобы так пройти сквозь толпу, требовалась охрана из четырёх человек. Здесь хватило слуха, что я зарезал родного отца. Экономия существенная.

Беда в том, что, расступившись, народ никуда не уходил. Он пристраивался сзади. К середине первого ряда за мной шло человек пятнадцать. На почтительном расстоянии, но весьма целенаправленно. Искать Сеньку во главе такой процессии — всё равно что ловить рыбу с полковым оркестром.

Я остановился у воза с горшками, сделал вид, будто приценяюсь. Процессия тоже остановилась и тоже сделала вид, будто приценяется. Горшечник, на которого разом свалилось шестнадцать покупателей, перекрестился и кинулся вытаскивать весь свой товар.

И вот тут, через два воза от меня, знакомый голос произнёс:

— Палец с безмена убери.

Сказано это было негромко и без всякой злости. Так говорят «подвинься» или «подай соль».

Я повернул голову.

У телеги с липовыми кадушками стояла Варвара Гордеевна Бутримова. Узнал я её не сразу. Вернее, сначала узнал, а потом решил, что обознался. Ни муслина, ни жемчуга, ни веера. Тёмное платье, капор, в руках ничего. Рядом — тётушка Клавдия Силишна, которая с поджатыми губами осуждала соседний воз. И девка лет пятнадцати с пустой корзиной и зарёванным лицом.

Торговка, здоровенная баба в красном платке, держала на весу железный прут длиной с локоть. На одном конце — литой шар с кулак, на другом — крюк, и на крюке висела кадушка. Посередине имелась верёвочная петля, чтобы управлять всей конструкцией. Так понимаю, безмен — это типа наших весов. Двигаешь петлю вдоль прута, пока шар с кадушкой не уравняются, потом смотришь, на какую зарубку она встала. Чем ближе к кадушке, тем больше фунтов.

Прут у торговки висел ровно, как по линейке. Вот только возле самого крюка на нём, будто невзначай, лежал её большой палец.

— Какой палец, барышня? — возмутилась она. — Господь с вами!

— Большой, — так же ровно пояснила Варвара Гордеевна. — Которым ты на прут давишь. Ты моей Палашке утром двенадцать фунтов мёду отвесила. Дома перевесили — десять с половиной оказалось.

Палец с прута исчез. Шар тут же клюнул вниз, кадушка поехала вверх. Пришлось торговке двигать петлю заново. Остановилась она за полторы зарубки до прежнего места.

— Вот же, всё правильно, барышня. А тот, что утренний… так он усох! — не моргнув глазом, заявила торговка.

— Мёд? — Правая бровь Варвары Гордеевны удивлённо приподнялась.

— Так жара же! — невозмутимо ответила продавщица мёда.

Варвара Гордеевна рассмеялась. Не тем смешком в веер, который я слышал у нас в гостиной, а нормально, по-человечески. Смех, кстати, оказался у неё весьма приятный. Искренний, без жеманства.

— Двенадцать фунтов по тридцати копеек — три шестьдесят, — сказала она, отсмеявшись. — Десять с половиной — три пятнадцать. Сорок пять копеек назад возвращай. Либо я иду к городничему, и он твой безмен при всём торге проверит.

Я с удивлением отметил, что считает моя невеста весьма даже быстро. Один в один до копейки. Значит, не только грамотная, но и сообразительная.

Торговка посмотрела на Варвару Гордеевну, на безмен, на тётушку, которая как раз закончила осуждать соседний воз и развернулась в её сторону. Вздохнула тяжело, а потом полезла за пазуху.

— А ты не реви. — Это дочь купца сказала уже девке с корзиной. — Сказала же, не твоя вина.

Как, однако, любопытно… Всего лишь два дня назад в гостиной усадьбы сидела жеманная дура, а теперь передо мной стояла весьма приятная, умная особа.

Похоже, в тот день спектакль показывали двое. Я изображал