Граф поневоле - Павел Барчук
Проблема заключалась в том, что вся эта активность Агафьи сейчас была крайне неуместна. Если мы полезем батюшку на столы воскладывать, любой сыскарь увидит в наших действиях некоторый умысел. Потом хрен докажешь, что на самом деле хотели как лучше.
— Нет, Агафья, — сказал я. — В кабинет никто не пойдёт. Ни обмывать, ни обряжать. Пока не приедет исправник и сам всё не посмотрит, батюшка будет лежать так, как лежит.
Агафья осеклась, посмотрела на меня с такой обидой, будто я ей не только в душу плюнул, но и растёр сверху грязным сапогом. В бабкином понимании это было совершенное кощунство.
— Как это — так? С железякой в груди⁈ — выдохнула она. — Аркашенька! Да ты в своём ли уме, сокол мой ясный⁈
Вопрос, учитывая обстоятельства, оказался чертовски точным. Ум у меня, если разобраться, действительно не свой. Вернее, свой, но в чужой голове. Однако в такие тонкости я вдаваться не стал. Сейчас главное — держать ситуацию под контролем и не дать ей скатиться в очередной абсурд.
— Подумай сама, — терпеливо начал я увещевать старуху. — Обмоешь, саблю вытащишь, в мундир оденешь. А потом приедет исправник и спросит: где сабля? Где кровь? Кто трогал? Тебя ж первую и спросят, зачем улики прятала.
Судя по лицу, из всей моей речи Агафья поняла только одно — ей отказали. Слова «улики» в её мире вообще не существовало. Это я, конечно, зря ляпнул. Просто, если честно, начала немного раздражать бабкина эта безграничная простота.
Зато для Агафьи существовали слова «грех», «не по-людски» и «что соседи скажут». Их она на меня и обрушила. Все разом. Минуты на три, без единой паузы на вдох.
Спорить с ней было бесполезно. Агафья сражалась за графа, за веру и за порядок, заведённый ещё при царе Горохе. Против такой коалиции у меня не имелось ни единого шанса. Значит, требовалось зайти с другого фланга.
Я бы мог просто пристрожить Агафье и велеть отцепиться от папеньки. Что ж ему даже после смерти покоя нет. И в принципе старуха послушалась бы. Как-никак барин из нас двоих только один — я. Но мне Аркашкину няньку, честно говоря, стало жалко. На самом деле в её обычном, крестьянском мировоззрении вера и церковный порядок стоят повыше, чем какое-то там непонятное следствие. Граф помер — это важно. Он там уже перед апостолом Петром стоит, а до сих пор немытый. Что может не понравится какому-то исправнику, бабку мало колыхало. О чём она и сообщила.
— Твой исправник, Аркашенька, — категорично заявила Агафья, — стервец и дурак. Про то весь уезд знает. Ты ежли думаешь, что он приедет и разом убийцу Петра Николаевича найдёт, так про то забудь.
В итоге пришлось подключить отца Никодима. Тот стоял со своим свёртком под мышкой и переводил растерянный взгляд с меня на Агафью. Человек пришёл на панихиду, а попал на базар.
— Отец Никодим, — начал я со всем почтением, на какое был способен, — а вы ведь потом в церковную книгу запишете, что преставился раб божий Пётр?
— В метрическую, — степенно кивнул священник. — А как же. Всенепременно. Там всё по графам расписано. Кто преставился, лета, от чего умер, кто исповедовал…
Тут батюшка осёкся. Посмотрел на дверь кабинета. Видимо, в голове отца Никодима впервые встали рядом два понятия: «от чего умер» и «сабля в груди». Соседство это ему очень не понравилось.
— А что ж мне писать-то?.. — пробормотал он озадаченно.
— Вот о чём и речь, — подхватил я. — Напишете «от старости» — исправник спросит, с каких пор старость выглядит как ранение острым предметом. Напишете «убит» — спросят, кем. И откуда это священнику известно, если лекарь покойного ещё в глаза не видел. А там, глядишь, и благочинный поинтересуется. Разумнее дождаться всё-таки всех, кто должен присутствовать, а потом уже сделаем хоть панихиду, хоть отпевание.
Слово «благочинный» подействовало как ушат холодной воды. Отец Никодим поскучнел и, кажется, даже уменьшился в размерах. Видимо, у сельских священников тоже имелось начальство, и боялись его ничуть не меньше, чем исправника.
— Нельзя, Агафья, — басом, но очень тихо сообщил он. — Его сиятельство дело говорит. Покуда начальство не глянет, трогать нельзя.
Агафья посмотрела на священника. В её взгляде отчётливо читалась фраза: «И ты, Брут!» Она привела этого человека в дом в качестве тяжёлой артиллерии. А артиллерия взяла и перешла на сторону противника.
Однако сдаваться старуха не собиралась.
— Ну так хоть панихиду! — потребовала она. — Хоть свечку! Негоже ему там одному лежать без молитвы, ироды!
«Иродами» Агафья назвала батюшку и Наума, но есть ощущение, меня в этот список тоже включили. Батюшка уставился на закрытую дверь, насупился и принялся активно думать. Самое интересное — придумал.
В итоге через пять минут в коридоре, прямо напротив кабинета, отец Никодим, облачённый в епитрахиль, служил панихиду. Перед закрытой дверью. Агафья стояла рядом со свечкой и подпевала дребезжащим голосом. Наум, вытянувшись по стойке «смирно», крестился. А я наблюдал за всем этим и думал, где же я так нагрешил в прошлой жизни, что мне после смерти вот это все досталось.
С другой стороны, Господь, в отличие от исправника, сквозь запертые двери, говорят, видит. Так что, наверное, никаких нарушений с нашей стороны нет.
Дождавшись, пока отец Никодим закончит и откланяется, я ретировался в спальню. Следом, разумеется, просочился Сенька. Где он пропадал последние полчаса, непонятно, но появился мгновенно. Как кот, который из любой точки квартиры слышит, что открыли холодильник.
— Одеваться, барин? — деловито осведомился слуга и тут же полез в сундук.
— Одеваться, — согласился я. — Заодно поговорим.
Пока Сенька выуживал из сундука рубаху, штаны и сюртук, я присел на корточки возле кровати, заглянул под неё.
Под кроватью было чисто. Чисто и почти пусто. Если не считать той самой мятой рогожи, в которую Сенька прятал саблю. Теперь рогожа валялась развёрнутая и брошенная как попало.
— Вот тута сабелька ваша и лежала, — скорбно сообщил Сенька.
Он встал на карачки и тоже внимательно изучал пространство под кроватью.
— Когда ты её последний раз видел?