Казачонок 1861. Том 4 - Петр Алмазный

Я поднял глаза к звездному небу. Ночная дорога до Горячеводской закончилась у ворот правления, казалось, можно было хоть на время выдохнуть. Но не тут-то было. Атаман Клюев словно вылил на меня ушат холодной воды, сказав о гибели штабс-капитана Афанасьева, на встречу с которым я, собственно, и ехал сюда из Волынской.

Да, 1861 год начался, как и предсказывал в сочельник мой дед Игнат Ерофеевич Прохоров, — совсем не просто. Сначала эти ряженые в солдатскую форму клоуны, оказавшиеся на поверку обычными варнаками, которых по «хлебным» местам расставлял пятигорский «авторитет» Студеный. А теперь вот и эта новость.

Не знаю почему, но только сейчас, когда замаячила реальная возможность больше никогда не увидеть Афанасьева, я понял свое настоящее отношение к нему. Это было не просто уважение к старшему по званию — скорее как к старшему брату или боевому товарищу.

Он и ко мне относился по-особенному. Да и сам факт: за все мое пребывание в теле Григория Прохорова именно этот человек из облеченных властью, если не считать Строева и Клюева, единственный действительно болел за защиту Отечества, а не за собственный карман.

Андрей Павлович был готов поставить на кон не только карьеру, но и жизнь, выполняя свой долг. Ни много ни мало, а приходилось ему наступать на пятки очень влиятельным особам. Тот же граф Жирновский, потом хозяин «заводов, газет, пароходов» Рубанский.

И вот — можно сказать, допрыгался. Начав в голове прогонять последовательность событий, я мог предположить, что Афанасьев накопал что-то серьезное, думаю, как раз на Рубанского. И зачем-то к делу хотел подключить меня, но его перехватили по дороге в Пятигорск.

По большому счету похожий ход уже делал Жирновский неподалеку от своей усадьбы под Георгиевском. Сам граф благодаря мне сейчас кормит червей в одном из горных ущелий в нескольких дневных переходах от Волынской. Но есть еще и множество других игроков, которые последовательно действуют в интересах врагов Отечества, хитро заметая следы и особо не считаясь с регулярными потерями в своем лагере.

Хотя почему «не считаясь»? Возможно, как раз с Афанасьевым они и связали свои последние неудачи, и результатом их выводов стала попытка ликвидации офицера секретной части штаба.

* * *

— Гриша, ты чего? — потрепал меня за плечо Клюев.

Я вздрогнул, выныривая из своих мыслей.

— А?.. Степан Игнатьевич, — глянул я на атамана. — О Андрее Павловиче задумался.

— Оно и видно, — вздохнул он. — Дело худо…

Мы стояли с атаманом в полутемном кабинете правления, освещенном одной лампой. За окном была зимняя ночь.

— Степан Игнатьевич, — я выпрямился. — Вы могли бы организовать мне встречу с тем сопровождающим штабс-капитана, который выжил? Не нравится мне больно то, что вы поведали. И признаться, не верю я, что штабс-капитан — вот так просто погиб.

Клюев почесал подбородок.

— Можно, чего ж нельзя, — кивнул он. — Только не сейчас, ночь на дворе. Парень этот и так раненый добрался, да и тебе сейчас отдохнуть с дороги надобно. Глаза красные, как у кролика. Завтра с утра все и организуем.

Он помолчал, посмотрел на меня чуть пристальнее.

Я хмыкнул.

— Отдохнуть бы не помешало, — честно признался я. — Только к Степану Михайловичу на постоялый двор нынче ночью ломиться не с руки. Он казак боевой, но и уважение иметь надо.

Клюев усмехнулся.

— Это верно, — сказал он. — Не переживай, устроим мы тебя.

Он повернулся к двери:

— Эй, Лукьян! — крикнул. — Загляни-ка!

В горницу вошел знакомый казак, высокий, чуть сутулый, с густыми усами.

— Звали, Степан Игнатьевич?

— Веди Прохорова в гостевую комнату, — махнул ему атаман. — Натоплено там?

— Угу, вполне тепло, да и подброшу чуток, не беспокойся, атаман, сделаем!

— Вот и добре. Пущай Гриша выспится хорошенько, — он повернул ко мне взгляд. — А ты спи сколько влезет, будить не станем. Как уже на ногах будешь — ко мне иди, вместе пойдем к Никите Егоровичу Истомину, который весть принес.

— Спаси Христос, Степан Игнатьевич, — поблагодарил я.

— Да чего там, — махнул он рукой. — Ступай, Гриша.

Комнатка оказалась небольшим закутком с широкой лавкой вдоль стены. Собственно, больше в ней почти ничего и не было, да мне не требовалось. В углу только печка, топка которой выходила в смежное помещение. Судя по доносящимся звукам, Лукьян как раз там возился, подтапливал.

— Устраивайся, — заглянул он через минуту. — Водицы в ушат налил, вот рукомойник.

— Благодарствую, — кивнул я. — Лукьян, там Звездочку мою бы обиходить…

— Не переживай, Гриша. Пока вы со Степаном Игнатьевичем гутарили, я все сделал. Отдыхает твоя кобыла, будь спокоен.

Когда за ним закрылась дверь, наступила тишина. Я снял разгрузку, ремень, черкеску, все это повесил на гвоздь, вбитый в стену. Оружие по привычке убрал в сундук-хранилище.

Никого по поводу перекуса беспокоить не стал — достал еще теплый кусок мясного круглика и навернул его, запивая узваром из фляги.

Хан наконец-то тоже ожил. Все-таки долгое время птица провела на улице — благо кокон спасал от холода, но все равно нужно придумать, как его лучше согревать в таких случаях, а то неровен час чего-нибудь себе отморозит бедолага.

— Ну что, Хан, — тихо сказал я, опускаясь на лавку. — Держи, подкрепись да отогревайся, покой нам только снится.

Сапсан приоткрыл один глаз, едва слышно щелкнул клювом, но мясо лапой схватил.

Я вытянулся на лавке, чувствуя, как глаза сами начинают закрываться.

— Спи, пернатый, — бросил я Хану. — Завтра будет новый день.

* * *

Утро 3 января 1861 года началось поздновато. Открыл глаза после сумасшедшей ночи я примерно в половине десятого. Вымотался знатно, да и приклонить голову вчера удалось ближе к четырем часам. Организму требовалось прилично времени, чтобы прийти в себя.

Умылся из рукомойника холодной водой — сразу окончательно проснулся. Хан, который провел ночь в тепле, услышал мои телодвижения и забегал по комнатушке.

— Что, дружище, согрелся наконец? — протянул я ему небольшой кусок мяса из хранилища.

Сам тоже решил подкрепиться перед поездкой, а не бегать в поисках еды. Тем более припасы были при мне: достал кусок круглика