Казачонок 1861. Том 4 - Петр Алмазный

Я молча кивнул. Видно было, что рассказывает он мне о таких вещах, корни которых еще до христианства с исламом уходят — во времена язычества.

Аслан, не мешкая, полоснул зверя под горлом. Кровь теплой струйкой пошла на снег и почти сразу начала темнеть.

— Пускай стечет, — буркнул он.

— Тур он, — пояснил потом. — Самец. Может дух от него крепкий идти. Потому как кровь выпустим, будем лишнее убирать, все по уму.

Подождал немного, пока поток ослаб, потом мы вместе перевернули тушу чуть набок, чтобы удобнее было. Дальше он аккуратно отделил половые органы — без лишних слов, чтобы на мясо ничего не попало.

— Смотри, Гриша, — сказал он, не поднимая головы. — Тут главное пузырь не порезать. Порвешь — потом хоть вымачивай мясо, все равно душок будет.

— Понял.

Затащив тушу на плоский камень, мы стали снимать шкуру, стараясь не повредить.

Аслан ловко вынул потроха. Потом пошла разделка: лопатки, окорока, ребра. Он показывал, где резать, чтобы легко сустав разъединить, а не пилить кость. Нож у него был острый, рука — твердая.

Когда все было готово, мы сложили мясо в мешки и туго перевязали ремнями. Тушу целиком тащить и не думали — так бы не управились.

По живому весу в этом звере пудов семь было, не меньше. После разделки на брата все равно выходило по два пуда, а то и чуть больше. Это только мясо.

— Ну вот, — выдохнул Аслан. — Теперь бы согреться хорошо.

Я огляделся по сторонам. Солнце спряталось в серой хмари, ветер усилился. Мы уже и так провели в горах достаточно. Околели знатно. Отправляться с такой ношей до Волынской, не отогревшись, было бы откровенным безумием.

Да и стрелки на часах уже перевалили за полдень. До темноты до станицы никак не успевали. Самое разумное — разбить лагерь и переночевать.

Мы огляделись.

— Не тут вставать надо, — сказал Аслан, щурясь. — Продует к чертям собачьим.

Мы спустились ниже, за каменную гряду, таща на себе мешки с добычей, часть потрохов, что отобрал Аслан, ну и свою поклажу.

Внизу было заметно комфортнее: с одной стороны — стенка скалы, с другой — валуны, сверху — нависающая «полка», вроде небольшого навеса. Не просторная пещера, конечно, но укрытие годное.

Я вспомнил свою первую пещерку, в которой провел самые первые дни в этом мире.

Тогда казалось поначалу, что жить мне осталось считанные дни. Израненный, в болоте от выродков Жирновского прятался… А как-то выкрутился, выжил — благодаря регенерации нынешней, о которой тогда и не подозревал.

— Гриша! Ты чего там? — выдернул меня из воспоминаний Аслан.

— Да так… — встрепенулся я. — Вот здесь самое то. С трех сторон камень, выход — вон туда. И дым в морду идти не будет.

Аслан буркнул «угу» и стал сгружать поклажу на снег.

Пока он утрамбовывал место, я достал палатку. Колышки забить было непросто — щели между камнями искать приходилось. Но в итоге растяжки натянули так, что ткань не хлопала от ветра. Печку собрал быстро. Трубу вывел наружу, керосинку пристроил внутри.

— Дров жаль мало, — сказал Аслан, выглядывая наружу. — И тут кругом голяк. Камень да снег.

— Ничего, джигит, — сказал я. — Печка немного жрет, на ночь нам хватит. А там — до дому дотянем.

Аслан кивнул и принялся за ужин. Я занялся растопкой. Печка загудела быстро — дрова для нее я доставал из хранилища. Может, горец и удивился бы, но решил для себя: махнет рукой — и ладно.

Он заглянул в палатку:

— Слышь, Гриша… она что, совсем мало ест? Я думал, сейчас ты все дрова переведешь.

— Во как, — усмехнулся я. — Мудреная у меня печка, не бери в голову. Главное — тепло.

— Чудеса, — буркнул он. — Добрая вещь для похода, али охоты, как сейчас… эх…

Я промолчал.

Когда отогрелись, Аслан продолжил возиться с ужином. Достал печень, сердце, еще кое-что, что я вслух предпочел не называть.

— Сейчас покажу, как у нас охотники едят, — сказал он. — Отец учил.

— Давай, повар, — усмехнулся я. — Только без сюрпризов. До нужника, конечно, недалеко, да не май месяц все-таки.

Аслан расхохотался и продолжил.

Воды здесь не было, поэтому промывал он все снегом, времен его растопить, да и топлива на это считай, что не было. Потом тонко срезал лишнее.

— Печень, если правильно сделать, — будет как масло, — сказал он. — А если испортишь — как подошва сапога.

Он разложил кусочки на тряпице, посолил.

Я достал из мешка свои специи — то, что в Пятигорске набрал: черный и белый перец, зиру, еще кое-что. Без фанатизма, чтоб не забить вкус.

Аслан понюхал, приподнял бровь:

— Богато живешь, Гриша.

— Просто люблю вкусно поесть, — буркнул я.

— Говоришь, прямо на печурке твоей готовить можно?

— Угу, сейчас сам увидишь. Очаг тут по уму ежели делать — дров не хватит. А на буржуйке… — я осекся и прикусил губу.

— На какой буржуйке, брат?

— Да так, — выкрутился я. — Сурен печку эту так обозвал. Слово запомнилось.

На печке как раз имелась небольшая «плитка» под котелок или чайник. Мы поставили котелок, плеснули туда немного воды из фляги, бросили пару кусочков сала — на дне сразу зашипело. Запах пошел такой, что животы у обоих моментально отозвались.

Аслан кинул печень, сердце, быстро перемешал ножом, как лопаткой, сыпанул специй.

Палатка тут же наполнилась пряным ароматом. Прям по-домашнему.

— Добре, — сказал он. — И правда справно выходит.

Я смотрел, как он работает, а про себя думал, что с этим горцем мне и впрямь легко. Не задает лишних вопросов. Привык больше руками, чем языком работать.

— На Кавказе, Гриша, народов много живет, — продолжил он, пока жарилось. — Так много, что порой соседние аулы язык друг друга с пятого на десятое понимают. Особенно там… — махнул он рукой в сторону Каспия.

Я понял, что имеет он в виду Дагестан, где и в XXI веке народов проживала целая тьма, а что сейчас творится, думаю и в столице не ведают.