Казачонок 1861. Том 4 - Петр Алмазный

Родные, видать, дали мне выспаться, сами хлопотали по хозяйству, дома никто не шумел. А это отлично, учитывая, что две прошлые ночи прошли в палатке, да последняя — вообще без сна.

После завтрака я решил проведать Колотовых.

Барахла нужно было тащить много. Не буду же я по дороге или у Пелагеи в доме из ниоткуда доставать вещи. Поэтому пару узлов приторочил к Звездочке и верхом отправился к вдове.

Когда подъехал, Пелагея чистила двор от снега. Щеки раскрасневшиеся, из-под платка торчат темные локоны.

— Гриша… — улыбнулась она.

— Доброго здравия, хозяюшка! — поприветствовал я вдову. — Вот решил проведать, давно не захаживал.

— И тебе поздорову, Григорий! — отозвалась она. — Малые мои вон до сих пор леденцы вспоминают, что ты подарил. Сеня так свой до сих пор хранит, — хохотнула она.

Я улыбнулся, и мы прошли в дом.

— Я, Пелагея Ильинична, не с пустыми руками, — сказал я. — Вот это тебе, в хозяйстве пригодится. Себе или детишкам одежду справишь.

Развернул узел и достал два отреза ткани, отложенных в ухоронке Студеного специально для Колотовых: один — теплая шерсть, второй — белый ситец.

— И вот еще, — добавил я. — Не новое, но в хорошем состоянии, в хозяйстве место найдешь.

Поставил на стол восемь мисок, четыре жестяные кружки и шесть ложек.

— Ой, батюшки, Гриша… — Пелагея рукой рот прикрыла. — Да как же так…

— Пелагея Ильинична, не начинай, — остановил я ее. — Я же тебе русским языком сказывал, что помогать стану. Чего опять охать-то? И впредь перестань.

— Коли смогу — завсегда помогу. В этом ничего дурного нет, хозяйка.

— Трофим твой за меня жизнь положил — и вовсе не случайно под пулю угодил. Значит, знал, что в беде деток его малых никто не бросит.

— А это я не покупал, а с бою взял. Так что все, по правде.

Пелагея вздохнула и перекрестилась.

— Вот еще, — положил я на стол пять рублей кредитными билетами. — На хозяйство. Держи. И отказываться, Пелагея Ильинична, не вздумай.

— Спаси Христос, Гриша… — только и сказала она.

Я потрепал по вихрам пацанов и отправился домой.

Еще издали услышал, как Аленка Машу отчитывает — успела уже эта проныра что-то натворить.

Дома подозвал девушку:

— Алена, присядь на минутку.

— Слушай, — сказал я. — Придумка у меня одна есть. Там кое-что сшить нужно. Возьмешься?

Глаза у нее сразу блеснули интересом.

— Что пошить-то надо? — кивнула.

Я достал сверток белой плотной хлопчатобумажной ткани, купленной в Пятигорске.

— Надо мне белый халат, — сказал я. — Такой, чтобы зимой в снегу можно лечь — и не видно. Или издалека плохо разглядеть. Поняла?

— А зачем тебе такой? — удивилась Алена.

— Дык, разные случаи бывают, — пожал я плечами. — Порой надо тихо мимо пройти, чтобы враг тебя и не приметил.

Она кивнула.

— Вот гляди, — развернул я листок, где набросал простой рисунок. — Я «халат» так, для понятности назвал.

— Нужны штаны широкие, чтобы поверх обычных надевать. И куртка по длине почти как черкеска. Рукава — вот так, — показал я. — Здесь капюшон, чтобы накинуть на голову, и чтоб папаху скрывал.

Алена внимательно изучила рисунок.

— Думаю, справлюсь, Гриша, — сказала она.

— Добре.

Она забрала листок и унеслась к себе, уже по дороге что-то прикидывая.

Часа через два мы с Асланом и Пронькой пошли к Якову Березину. Узнав, к кому я собрался, оба увязались за компанию. Яков Михалыч, увидев меня, сразу просиял.

— Ну, казачонок! Здорово! — сказал он и так хлопнул по плечу, что я слегка присел. — Сказывали мне про твои выкрутасы.

— Слава Богу, жив, — буркнул я. — Да какие там выкрутасы, Михалыч, так… мимо проходил, — махнул я рукой.

— Ага! — заржал он. — Ежели ты куда пошел, так за тобой уже телегу пора отправлять.

— Какую еще телегу? — удивился я.

— Дык, тела супостатов-то вывозить как-то надо. На телеге сподручнее, — подмигнул он. — Ведь ты, шельма, куда ни сунься — обязательно мимоходом варнаков да горцев бешеных по дороге жизни лишишь.

— Да ну тебя, — отмахнулся я. — Не смешно вовсе. Я человек мирный, Михалыч. Меня не трогают — и я стороной обойду. Самому уже все эти головомойки — во где! — провел ладонью по горлу.

— Да, да, смирный ты наш… — улыбнулся он.

Я не стал дальше подпевать его балагурству, а достал разгрузку. Кожа потемнее, чем у моей, сделана на совесть, швы крепкие. Яков взял, примерил — и сразу начал крутиться, словно перед зеркалом.

— Ох ты ж… — выдохнул он. — Удобно-то как, Гришка. Все под рукой. Ну удружил… Сколько я тебе должен?

— Да ни сколько, — сказал я. — Это тебе подарок, Михалыч. За науку твою, которая мне жизнь уже не раз спасала. Так что какие деньги.

Он сначала выпучился, потом махнул рукой:

— Ну тогда, казачонок… За такую плату я по весне буду тебе эту науку вбивать и днем, и ночью! Так что готовься! — ухмыльнулся он так, что я даже на секунду пожалел, что не взял с него денег.

— Ну, вот и ладушки, — сказал я.

Яков еще раз снял разгрузку, снова надел, проверил подсумки, поправил ремни. Видно было — радовался, как ребенок.

— Седмицу ждать пришлось, говоришь? — усмехнулся он. — Шорник дело свое знает.

— Ну, я его немного поторопил, — признался я.

Рядом крутились Пронька и Аслан. Глаза обоих к обновке Михалыча будто прилипли — ждали, когда он наиграется, чтобы и самим пощупать.

— Чего, братцы, глаза выпучили? Любо?

— Любо… — протянул Пронька. — Гляди, как справно все удумано.

— Хорош вам слюни пускать, — сказал я. — Словно девицы на яркие ленты пялитесь. Вам тоже такие заказал, — подмигнул я.

— Да ну… — удивился Аслан. — Прям такие?

Он подошел к Якову, потрогал кожу и расплылся в улыбке.

— Угу. Того же фасону. Как шорник сделает, Степан Михалыч с постоялого обещался с оказией до Волынской отправить. Думаю, через пару седмиц уже сможете примерить.

— Вот это дело! — Пронька распахнул свои лапищи и двинулся ко мне, грозя раздавить в