Казачонок 1861. Том 4 - Петр Алмазный

— Но-но-но, Проша, не замай. Хребет не казенный, а тебя косолапого я знаю, — отступил я, улыбаясь.

А Яков все еще не мог угомониться.

Проверял, как может двигаться в новой справе: присесть, лечь, подняться, имитировать перезарядку.

Когда закончил, подошел и обнял меня, оторвав от земли.

— Ну удружил, братец!

— Поставь, окаянный… Ну поставь же, Михалыч…

Пронька с Асланом держались за животы, глядя, как Яков меня, словно мальчишку, по двору кружит.

Жена Якова, услышав смех, тоже вышла — поддержать веселье.

А я, кружась в этом пластунском вальсе и рискуя быть раздавленным ко всем чертям, поднял голову к серому небу — и поймал себя на том, что улыбаюсь.

— Вон, Гриша, это он и есть!

— Что, выходит, все-таки дождались?

— Выходит, что так. Теперь главное — не упустить.

Мы лежали в камнях, скрываясь за заснеженными валунами. Ветер тянул по склону снизу вверх, значит, запах от нас уходил в сторону — и это было нам на руку.

Снег в горах лежал по-другому. Он забивался в щели, в тенистых местах его хватало, а на голых камнях из-за ветра долго не задерживался. Лежать неподвижно было зябко. Мы, конечно, подложили под себя шкуры, но надолго и они не спасали.

Тур стоял на уступе чуть ниже гребня. Большой, плечистый, с рогами, что дугами уходили назад. Шерсть темная, местами покрытая инеем.

Чуть выше по склону, в полутени, виднелись еще силуэты — небольшое стадо сородичей. Кавказские горные козлы стояли, жевали что-то, время от времени по очереди поднимали головы с увесистыми рогами, прислушивались и озирались по сторонам.

Аслан показал пальцем еще раз: мол, вот этот — наш. Я только кивнул и медленно подтянул винтовку ближе. Даже дышать старался тихо, через нос, и лишний раз не шевелиться.

С той ночи, которую мы с Машкой провели в холодном лесу, прошло дней двенадцать. Сегодня уже 25 января 1861 года — день студента, вспомнилось мне, и я невольно улыбнулся.

Жизнь шла своим чередом: тренировки у Феофановича, хозяйственные заботы, отработка стрельбы из «Шарпса». Казалось бы, можно выдохнуть… ан нет. Внутри все равно сидела сжатая пружина, которая никак не могла расслабиться. Словно в ожидании чего-то я все время был на чеку. От этого, признаться, порядком вымотался. Вот и решили выбраться на охоту в горы.

Тур повернулся боком, словно по заказу.

Я подполз на локтях чуть вперед, упер приклад в плечо, ствол положил на камень, чтобы не дрогнул в самый ответственный момент. Палец лег на спусковой крючок. Тут главное — не торопиться, а то долгое ожидание будет напрасным.

Дистанция была немаленькая. И угол не самый удобный для стрельбы. Ошибешься — пуля уйдет в камень, а туры, будто горные черти, взлетят наверх, и ищи их потом по всему хребту.

Я прищурился, поймал мушку, задержал дыхание.

Целиться надо было не в голову — слишком мелкая цель, — а в бок, за лопатку, чтобы оборвать жизнь животного одним выстрелом. Если только ранить, он может уйти, либо вообще рвануть сломя голову и сорваться в ущелье. Лучше всего — ближе к сердцу.

— Ну… давай, — прошептал я сам себе.

Приклад толкнул в плечо, рядом осыпались камушки. Выстрел слегка оглушил, эхо загуляло по ущелью, многократно отражаясь от скал.

Тур вздрогнул, будто от хорошего удара нагайкой по крупу. Сделал шаг, второй. Потом резко подался вперед и… поскользнулся.

Я на мгновение замер, надеясь, что он не рванет в сторону и не свалится в пропасть.

Тур стал перебирать копытами. Медленно, тяжело, будто земля под ним стала мягкой. Он переступил, попытался удержаться, копыта заскребли по камню — и тут уступ кончился.

Я еще надеялся, что чудом удержится, но увы — он сорвался.

Сначала вниз ушла голова, а еще через мгновение вся туша пропала из видимости.

Глухой удар, камнепад, треск. Эхо прокатилось по ущелью, и стадо сорвалось с места.

Силуэты метнулись в сторону, вверх по сыпухе — быстро, уверенно, будто крылья у них выросли. Через секунду на уступе уже не было ни одной животины.

Аслан выдохнул, словно его отпустило.

— Попал, — сказал он тихо.

— Попал, — подтвердил я и осторожно поднялся. — Теперь главное, братка, самим шею не сломать, пока до него доберемся. Надо ж было ему именно с уступа ухнуть, прилег бы на месте спокойно, а… — махнул я рукой, немного расстроившись.

Мы пошли вниз, выбирая ступеньки.

Нога, пострадавшая в схватке с Волком под Пятигорском, уже не болела, но на таком рельефе при невнимательности легко и заново переломать.

На камнях я увидел темные полосы крови и множество ярко-красных капель на снегу. Тур лежал на боку внизу, у каменной полки. Грудь уже не вздымалась, глаза остекленели. Стали спускаться ниже.

Я все равно подошел осторожно и стволом проверил: дури в таком звере хватает, и последний удар копытом или взмах рогами может оказаться последним уже для охотника. Но здесь все было кончено.

Аслан присел рядом, провел ладонью по рогу, будто уважение отдавая.

— Хороший, — выдохнул он. — Мяса будет…

Я посмотрел на рога, на крепкую шею, на темную шерсть, припорошенную инеем. Грациозный горный зверь. Взять такого сможет далеко не каждый. Ну и нашу семью мясом он обеспечит надолго.

— Ну что, — сказал я, — айда разделывать. Согреться бы не мешало.

Я присел на корточки, выдохнул на ладони — пальцы порядком окоченели. Даже теплые варежки не спасали, да и ветер здесь был не такой, как в станице: сухой, злой, пронизывающий.

— Ну что, братка, — сказал Аслан, — готов?

Он вытащил нож — широкий, добротный, с темной рукоятью. Повернул в руке, проверяя клинок.

— Давай, джигит, учи недоросля, — хохотнул я, хотя и сам в общих чертах умел.

Просто видел: у Аслана своя школа. И с такими зверями я раньше не сталкивался. Был бы это лось или медведь — другое дело. Поэтому тут я полностью положился на опыт жителя гор.

Он глянул на меня, прищурился:

— У нас в горах прежде всего зверя благодарят, — сказал тихо. — Если охотятся, то так, чтобы животное не мучилось. А дальше… дальше быстро. Чтоб мясо прибрать и зубастую тварь не приманить.

Аслан присел у головы тура, ладонью провел по шерсти.

— А еще поверья встречал разные. Кто молитву шепчет, кто камень под голову