Граф поневоле - Павел Барчук

Значит, вот оно что…

Сначала купчина приобрёл луга Вельяминовых, потом лес. Теперь вознамерился выдать дочку за графёнка. Какая интересная закономерность, однако…

— Что-то многовато купца Бутримова в нашей жизни… — задумчиво произнёс я вслух. — Так, глядишь, вместо женитьбы он и наше имение купит.

Перспектива, кстати, начала казаться мне вполне реальной. А ну если этот разудалый купец возьмёт и выкупит папенькины векселя. Или что там Пётр Николаевич понавыписывал. Обидится за доченьку — и всё. Будем мы потом в ногах у него валяться, просить, чтобы на улицу не выгонял.

Слуга уставился на меня с искренним недоумением.

— Дык как же он купит, барин? — Сенька даже головой помотал, удивляясь глупости вопроса. — Гордей Силыч купец. Ему не положено крепостных. А имение это без малого село да две деревни. Токма в Столпове почитай несколько сотен душ. Не-е-е-е… Енто он не могёт.

— Да знаю, Сенька, знаю, — с лёгким раздражением отмахнулся я. — Сказал для красного словца.

На самом деле, конечно, ни черта я не знал. Сенька мне сейчас новую информацию выдал. Но стало, надо признать, гораздо спокойнее.

Выходит, купчина, сколько бы денег у него ни водилось, крестьянами владеть не может. А вот если его дочка станет графиней, тогда история поворачивается другим боком.

Ну, ну… теперь вполне понятна причина, почему Бутримов так жаждет породниться с Вельяминовыми. Дело не только в титуле. Тут ещё экономический интерес имеется.

Я вдруг очень остро пожалел, что вчера не потрудился как следует расспросить папеньку. Вместо того чтобы табуретом размахивать.

— Барин? — забеспокоился Сенька. — Вы чего примолкли? Худо вам?

— Нормально. Думаю.

— А-а. — Слуга успокоился. — Это бывает.

Мы ехали ещё с полчаса. Дорога пошла под уклон, потянуло сыростью и тиной, и вскоре между кустами блеснула вода.

— Река, барин, — сообщил Тимофей.

Дон в этих местах был ещё молодой, неширокий — не та могучая вода, которая начинается ниже по течению. Метров пятьдесят, если на глаз. Но река настоящая, живая, с песчаными отмелями и ивняком по берегам.

Я снова велел остановиться, вылез.

Обнаружился один любопытный факт. Дорога здесь шла не только прямо, вдоль реки, её ответвление уходило в воду. Колея спускалась по пологому съезду, ныряла в реку и выныривала на той стороне, теряясь дальше в полях.

— Брод? — спросил коротко.

— Он самый, ваше сиятельство, — подтвердил Тимофей с облучка. — По летней воде, кады жара стоит, коню по брюхо будет. Весной, по большой, не пройти, ждать надо. Шибко разливается.

— И что, единственный тут такой?

— Единственный в округе, барин. — Кучер мотнул головой вверх по течению. — Там берега крутые, туда не сунешься. А ежли вниз — топко, телега увязнет по самые оси. Другой брод есть, но до него вёрст двадцать ехать, ближе к мосту

— То есть все здешние и кто поблизости ездят через нас? — уточнил я, переваривая информацию.

— Все, барин. И наши, и чужие.

Я прошёлся по берегу.

Чисто на первый взгляд сторонний человек не поймёт ценность этого места. Река и река, красиво, утки плавают. А дело-то гораздо серьёзнее.

На всю округу — одно-единственное место, где к воде можно нормально подъехать. Не продраться сквозь кусты, не сползти с обрыва, а именно подъехать телегой, развернуться и встать. Выше по течению берега крутые, ниже вязкая низина. А тут — пологий, утоптанный, твёрдый спуск.

Подгоняй телеги, сгружай на берег, перекидывай на баржу — и всё, что у тебя есть, поехало вниз по большой воде. Дёшево, много и далеко.

— Тимофей. А по реке возят чего-нибудь? — спросил я задумчиво.

— Дык возят, как не возить. — Кучер прищурился на воду. — По весне барки идут, вниз, на Лебедянь. Хлеб больше спускают. Оно ж весной только и можно. Летом барка днищем сядет.

— Чей хлеб?

— Верховых сёл. Они выше грузятся, там пристань есть. — Тимофей пожал плечами. — А мимо нас уже гружёные плывут.

— А наш хлеб?

— Наш-то? — Кучер как будто слегка удивился вопросу. — Так дело известное. На месте и продаём. Тому, кто приезжает.

Вот оно как…

У нас под боком единственный на всю округу выход к воде, а мы им даже и не пользуемся.

Я покрутил головой по сторонам, потом снова спросил кучера:

— Тракт отсюда далеко?

— Вёрст семь, — Тимофей мотнул головой на восток. — На Епифань идёт, а оттуда уж куда хошь.

Я постоял ещё немного, глядя на воду.

Итак, что мы имеем.

Чернозём, которому цены нет. Единственный на всю округу выход к большой воде и тракт поблизости.

Это не имение. Это площадка. Готовая, с сырьём, с людьми и с транспортным плечом. Однако папенька мой утверждает, что Вельяминовы разорены. Ну нет… нет… Так не бывает.

С другой стороны, если Пётр Николаевич в хозяйственных делах вообще не разбирается, а это вполне вероятно, как-никак военный человек, всю жизнь в армии… Тогда, пожалуй, понятно, почему он в полную мощь не использует свои земли.

Я в последний раз посмотрел на реку, затем вернулся в тарантас и уселся на лавку.

— Трогай, Тимофей. Дальше поедем.

Минут сорок мы ползли по дороге вверх. Тарантас скрипел так, будто вот-вот развалится прямо на ходу. Лошади тоже, по-моему, были не сильно рады барскому желанию колесить по округе.

Наконец выехали на широкую луговину и встали. Впереди виднелась здоровенная плешь, будто здесь и правда выжгли добрый кусок земли.

— Приехали, ваше сиятельство, — сказал Тимофей. — Вот она, пустошь. Как и приказывали.

— Аркадий Петрович, да пошто она вам? — в сотый раз за последние полчаса спросил Сенька.

Он этот вопрос задавал с периодичностью в пять минут, искренне не понимая, зачем барчуку смотреть кусок угодий, который в народе считается чуть ли не проклятым.

Суеверия, чтоб их.

Я молча зыркнул на слугу, ничего не ответил. Выбрался из тарантаса, пошёл вперёд.

Место было странное. Причём странность эта бросалась в глаза сразу же.

Вокруг — май, время расцвета. Всё зелёное, сочное. Прёт вверх с такой силой, что кажется, воткни в землю палку, она