Одинокий поиск - Николай Яковлевич Москвин

И такие дела бывают. На территории райсовета есть вокзал, а на вокзале — опоздавшие. Не все, конечно, идут сюда — вокзал сам обязан их устроить, — но если там заминка, то куда же идти, как не в приемную…

Вместо того чтобы глядеть на билет, Ольга Павловна смотрит на голубоглазого мальчика с выпуклыми, надутыми от подпирающего шарфа красными щеками. Какая прелесть! Ей бы такого…

— Развяжите его! Ему жарко.

Она улыбается про себя: даже и тут командует! И берет железнодорожный билет.

Потом приходит старик с молодцеватой походкой и на вопрос заведующей приемной отвечает значительно-кратко: «По морально-семейным делам». Никаких подробностей — их он скажет тому, кто принимает за дверью. Учтиво откланявшись, идет к одному из стульев, стоящих вдоль стены.

День идет. Стулья заполняются…

Приходит член райисполкома — седоватый, но румяный Евгений Евгеньевич. Как свой человек, он берет стул от стены и укромно подсаживается к Ольге Павловне. Лицо у него озабочено, но верить этому нельзя — уже не первый раз это. Ну, конечно, сразу начинает о своем приемном дне.

— У меня, видите ли, в этот день, — негромко, чтобы не донеслось до ожидающих, говорит он, — будет совещание в обществе «Знание» и наша плановая комиссия… Кроме того, на открытие Дома культуры мне надо будет хотя бы появиться…

И еще какие-то дела. Ольга Павловна уже понаторела на этом: когда много причин — значит, нет ни одной серьезной. Но сказать этого, конечно, не может, — все же она только заведующая приемной.

— Я это, Евгений Евгеньевич, понимаю. Сочувствую… Но представьте такую картину, — тоже негромко отвечает Ольга Павловна и кивает в сторону сидящих на стульях. — Вот соберется тут двадцать записанных на прием людей… Одевались, готовились к разговору с вами, по морозу ехали трамваями и автобусами, пришли, сели… А я выхожу и заявляю: отменяется!.. Ну, представьте, что вы ехали и вам я это объявляю… Нет, не то я говорю! Этого мало! Вашу обиду и досаду надо помножить, увеличить в двадцать раз — ведь обманутых-то будет человек двадцать!

Картина, нарисованная Ольгой Павловной, конечно, скандальна, ужасна. Да и не реальна она — прием никогда еще не отменялся. Евгений Евгеньевич знает это и все же пугается. Но он ведь заговорил не об отмене приема, а о замене ведущего прием.

— Подмена, как вы знаете, Евгений Евгеньевич, — говорит Ольга Павловна, — может быть только равноценной. Что, к сожалению, не получится — заняты…

А это уже приятно слышать: каждый и всякий его не заменит. Евгений Евгеньевич жует румяными губами, гмыкает и с видом «ничего не поделаешь!» уходит.

К концу служебного дня звонит Тася, предлагает встретиться после работы и идти на весь вечер к ней. Добрая душа! Знает, что Ольге без Григория скучновато сейчас.

Тася живет близ Кропоткинских ворот в настоящей коммунальной квартире — с ущельем-коридором, с экономной — в пять свечей — лампочкой, которая освещает только самою себя и отчасти разобранный велосипед, висящий на стене коридора. При этом свете надо не задеть ногами узлы и корзины, лежащие по стенам на полу, как обломки скалы, когда-то упавшие на дно ущелья. Но в случайно открывшуюся в коридор дверь или двери видны светлые, большие комнаты, блещущие чистотой, порядком, дорогой мебелью, ослепительными люстрами — тут не жалеют…

Комната Таси, в отличие от других, — полупуста. Тахта, шкаф, столик, бокальчик с цветком над книжной полкой и эстамп на стене.

— Ты «флоксы» так и не купила? — спросила. Ольга, осмотрев стены.

— Да, знаешь, уже в двух домах их видела… Не захотелось.

— Это случайно… Эстампы печатают сто-двести экземпляров на всю Россию. Если даже на Москву, и то это капля в море.

…После чая они засели на тахту. Тоненькая Тася, сбросив туфли, — в глубину с ногами, а Ольга с краю тахты — она не любила мягкого, проваливающегося.

Жизнь Ольги без Григория обсуждена еще по дороге сюда. Первые дни были легки, свободны, как в золотое холостое время, но через неделю, несмотря на частые письма Григория, стало одиноко, хотелось что-то сделать, но не для кого; о чем-то поговорить, чем-то поделиться, но не с кем… Смешно сказать: прошло чуть больше полугода, а привязалась вон как… Но теперь лучше: скоро он приедет, и сейчас наступили особые дни, которых она раньше тоже не знала, — дни ожидания…

— Когда мы к дому подходили, — напомнила Тася, — ты начала говорить о мальчике из вашего дома… Ну, который, не кончив института, собирается жениться.

— Да, это была целая миссия! Мать решила, что только я могу Сережу отговорить. Но я начала не с него, а с его подружки. Женщины, даже девчонки, все же благоразумнее. Добраться до нее было не так просто — Сергей не хотел… Я все же увидалась с Люсей. Такая милая, тихая блондинка… И очень вежливая. На все мои слова отвечала: «Да, конечно, конечно!», «Да, понятно, понятно!» — но я чувствовала, что она меня, как чужого человека, не принимает, не слушает и что их планы с Сергеем не поколеблены.

И Ольга рассказала, что пришлось подходить с другой стороны: повременить со своими настойчивыми советами, а пока дать Люсе приобвыкнуть к советчице, как-то подружиться с ней, а уж потом… И это, пожалуй, получилось.

— Я, может быть, и не стала бы этим заниматься, — помедлив, добавила Ольга, — если бы не их Василий… Это и для него тоже надо было сделать. Его слова к матери перед отъездом на войну не выходят у меня из памяти.

— Да, ты рассказывала…

И снова обе услышали слова о том, чтобы мать, если сын не вернется с войны, взяла бы на его место («на мое место») безродного мальчонку. Пусть у нее всегда будет сын…

Тася, потянувшись, достала со столика сигарету.

— Ты удивляешься, — сказала она, — что ты это запомнила. И я с твоих слов тоже. А почему?

Тася работала в вечерней школе, И хотя ученики были люди взрослые, даже иногда семейные, но то ли усталость после дневной работы, то ли лень тянули их к легкому, но ненужному — к готовым, обкатанным словам, вычитанным из учебников, из чужих конспектов. Все было правильно в этих ответах, благолепно, но мышление, воображение, фантазия — которые проявляет любой, даже не очень далекий человек в разговоре ему интересном — тут и голоса не подавали. И чтобы разбудить это дремлющее, Тася прибегала к детскому «почему?». Выслушивала гладко-обтекаемое, барабанное и задавала свое «почему?». На мгновение наступала тишина — благодатная тишина — мысли (какие ни будь, но свои!) начинали шевелиться,