Одинокий поиск - Николай Яковлевич Москвин

Нет, он, конечно, будить ее не станет — устала, пусть спит. Во всяком случае, сейчас. Сперва он пойдет в ванну, затем ужин тихо — да, тихо! — перенесет в кухню, и если за это время она не проснется… Нет, все равно он сам будить ее не пойдет.

…Так они и проснулись наутро: он у себя, она у себя. Но не на равных условиях: она из-за позднего времени должна была спешить на работу, у него же впереди бездельный день — являться только завтра. Но она, поцеловав его, все же на минутку присела к нему на диван, спрашивая: «Почему ты не разбудил? Как доехал?»

Она была в одной рубашке, розовая от сна, с бело-розовыми красивыми плечами. По глазам она поняла Григория, поняла и то, что он сейчас не слышит ее… Улыбнувшись, быстро встала и заносилась по комнате, спрашивая то одно, то другое.

Григорий, вздохнув, довольно строго сказал, что все расспросы надо отложить, что ей уже пора уходить, что завтрак он сам себе устроит и что о сегодняшнем обеде в ресторане они среди дня договорятся по телефону.

— В таком случае поди поцелуй меня! — сказала Ольга, торопливо надевая меховую шапку.

— Нет, ты подойди. Я же без галстука! — проговорил он, натягивая одеяло до подбородка.

Она подошла к дивану, нагнулась, поцеловала, обдала запахом духов и, рассмеявшись, ушла.

Шаги по лестнице. Затихают. Затихли. Тишина.

Какая же программа дня? Во-первых, никуда не вставать. Даже завтракать. Отличная идея, которую могут оценить только службисты, угнетаемые своими неотвязными «от» и «до». Лежать и читать. Читать и лежать. Благодать!

Григорий покосился на стопку газет на письменном столе, собранную во время его отсутствия, — вот черт, даже из-за них подниматься не хочется! Нет ли тут поближе чего… Но до книжных полок было еще дальше. Он откинул одеяло и босиком пробежал до газет и обратно. Шлепнул их на низкий столик, посмотрел на часы и определил: лежать и читать газеты будет до часу дня, потом встанет, легко позавтракает и в два позвонит Ольге о ресторане. Это было решено еще в их письмах: по приезде Григория пообедать вместе в ресторане. Она пойдет с работы, он — из дома.

Григорий развернул верхнюю газету и стал читать. Но так как в мыслях уже появилась картина, как они входят в ресторан, то в читаемом он ничего не понял… И не только входят, но по прошествии пяти минут, как только они садятся за столик, Ольга спрашивает: как доехал, доволен ли поездкой, ну и, конечно, о Нюре… Смешно, что она, как посторонняя, будет все это спрашивать не дома…

Да, но что же отвечать? Не про поездку, понятно, а про тот вечер…

«Ну, чего мудрить! — подумал он и снова взялся за газету. — Ну скажу что-нибудь нейтральное».

Но рука опять опустилась… А хорошо ли промолчать? И не кому-нибудь, а Ольге… Так-то так, но об этом обычно не рассказывают.

И мысли вернулись к тому вечеру.

Воспоминание началось со слов Анны о том, что она позовет на вечер еще кого-нибудь, «чтобы тебе не было скучно». Это, конечно, было простое, нехитрое кокетство. Так и оказалось — никого, кроме него, не было. Впрочем, Анна — чтобы он чего не подумал — сказала, что она действительно звала на сегодня подругу с мужем (были произнесены их имена и фамилия), но они, к сожалению, идут в театр.

…Вечер неплохо начался и без них. Было выпито первое вино — в мире что-то чуть-чуть сдвинулось. А потом — и не первое…

За окном, он помнит, вдруг весело ударила духовая музыка, и Григорий невольно выскочил из-за стола и подошел к окну. Нет, это был не военный оркестр, а от какой-то самодеятельности. Поблескивая под уличными фонарями никелем труб, оркестранты, разнолико одетые, нестройно шли по снежной мостовой.

— Праздник, что ли, какой? — спросил Григорий.

— Нет, просто так, — сказала Анна, тоже подходя к окну. — Когда идут с репетиции, то иногда играют… — Она посмотрела на него и, посмеиваясь, добавила тихо: — Это не ваша Москва, там, наверно, ни с того ни с сего не заиграешь…

Они были рядом — кажется, впервые за вечер. Он чувствовал ее локоть. За столом мало замечал, а вот сейчас — может, оттого, что быстро подошел к окну — выпитое вино дало о себе знать… Неудобно как-то: стоят рядом, и все… Как чужие! Григорий, продолжая смотреть на удаляющихся музыкантов, положил руку на ее плечо. Она не двинулась — она не против… Вспомнилось сейчас далекое, последнее: скверик у вокзала перед расставанием. И совсем тогда последнее: у подножки вагона обнял и поцеловал… Нет, не в первый раз — и раньше по подъездам, в ночной тиши домов… Было что-то привлекательное, разрешающее: уже целовал. Уже…

Дом стоял на углу, и из окна просматривался переулок, куда повернули музыканты. Из-за туч вышла луна, и уже не фонари, а она осветила никелированные трубы. Освещенный лунным светом оркестр казалось заиграл громче.

Григорий повернул голову и, чуть привлекая к себе Анну, поцеловал ее. Она невольно отстранилась, кивнув на окно: освещено ведь — увидят с улицы! Нет, это не было против, это даже как бы разрешение. Только вот ей неудобно… Григорий быстро задернул за спиной тяжелую гардину — теперь все хорошо: и с улицы их не видно и им тут в полумраке, между стеклом и гардиной, как-то свободнее, смелее… А глаза… совсем, совсем черные чего-то ждут или спрашивают.

— Что ты так на меня смотришь?

— А ты?

— И я…

И опять — друг к другу. Сзади гардина, впереди — окно. Оркестр ушел, растаял, и под лунным светом в пустом переулке искрятся только сугробы у тротуара, и чья-то открытая форточка старательно отражает в своем узком стекле полный кружок луны. А потом и кружка нет — одни губы в полумраке…

…Григорий морщится: лучше было бы не подбегать к окну, к оркестру. Сидели бы друг против друга за столом, попивали бы рислинг и говорили бы об увлекательных вещах: о погоде, о том, куда ехать в отпуск. Мило!..

Он отбрасывает непрочитанную газету, откидывает одеяло, сует ноги в ночные туфли и в одной рубашке идет к книжной полке. Роется среди книг, не зная, чего ищет. Нет, и тут сегодня ничего такого не найти. Бродит по комнате. Стулья стоят как-то по-дурацки — все время на них натыкаешься. Ведь хотел до часу лежать и читать, а вот ни то, ни другое…

На глаза попадается незнакомая книга — наверно, Ольга взяла у кого-то почитать. Открывает ее: «Собака Баскервилей».