Одинокий поиск - Николай Яковлевич Москвин
— Ну, вот мы и пришли! — сказала Анна.
Они остановились около темной двери, над которой по-старомодному был железный навес на вычурных, но ржавых кронштейнах.
— Сегодня я тебя не зову, — Анна покрутила ему пуговицу, на пальто, — у меня сегодня вечернее дежурство в поликлинике, а завтра я целый день свободна, и вечером приходи обязательно. Может быть, чтоб тебе не было скучно, позову еще кого…
На слове «скучно» она пристально и усмешливо посмотрела на него и протянула руку. Он поднес руку, поцеловал и, пока целовал, исподлобья тоже посмотрел ей в глаза — черные, красивые, — как бы принимая по старому знакомству ее кокетство.
«Дорогая Оля! Когда пишешь так часто, то новостей, конечно, не хватает. В прошлых письмах я отыгрывался на погоде и котлетах, которые подают холодными. В запасе на это сегодняшнее письмо я оставил тебе одного местного столоначальника — милого человека, который мне трогательно помогает, — но теперь отложу его на следующее письмо. Есть настоящие новости! И какие!
Но чтобы не забыть из-за рассеянности, пишу в самом начале, до изложения новостей, а именно: я тебя люблю все больше и больше.
Теперь о новостях. Во-первых, из области науки, техники и семейного уюта. Ты не представляешь, как тяжело и нудно жить в гостинице после устроенного (тобой) домашнего безотказного механизма! Чего тут ни схватишься — нет, чего ни захочешь — нельзя.
Вчера в половине двенадцатого вечера захотелось пить. Спустился вниз. Буфет, ресторан — все уже закрыто. Есть только титан. Взял кипятка в термос и поднялся к себе. Чаю и сахару с собой не было. Положил в стакан кипятка барбарисовый леденец. Но чем мешать? Чайная ложка, конечно, в отсутствии. Единственное: ручка от зубной щетки. Вымыл под краном ручку и стал помешивать в стакане барбариску. Со стороны даже красиво, изящно получилось: ярко-красная конфета и зеленая ручка щетки. Залюбовался я… Но вижу: кипяток в стакане позеленел… Как позеленел! Он же должен был покраснеть!.. Но нет, барбарис оказался попрочнее…
Я выхватил из стакана щетку. Так и есть: какая-то дурацкая синтетика! У ручки был вид обсосанного леденца. Все вылил, положил новую барбариску и мешал уже карандашом… Самого себя жалко стало! А раньше всякие недостачи меня, бывало, не трогали. Отсюда — мораль: не женись, не привыкай к жизненным удобствам!
Другая новость или, лучше сказать, событие было сегодня: встретил Нюру Черемисову, о которой я тебе говорил, как о первом увлечении. Теперь она уже большая, взрослая, под названием Анна Артемьевна работает врачом в поликлинике и в школе, где я учился. Она по-прежнему черноглаза, тонка, изящна — в общем, довольно интересна. Но это объективно. А субъективно — ты знаешь мое отношение к лучшей половине человечества, кроме тебя. Завтра приглашен к ней в гости. Надену фрак, отпущу усы и пойду.
Ты просишь писать все, что придет мне в голову. Изволь. Вчера утром (воскресенье) меня по первой программе радио угостили — как часто принято по воскресеньям — пятью совершенно новыми песнями. И как нередко бывает, с пустяковым содержанием («Он ушел, она пришла; он пришел, она ушла». Или: «Окно открыто, окно закрыто» и т. п.). Так вот мне пришло в голову: если каждое воскресенье или вообще за неделю дают пять новых песен, а в год 250, куда они, милые, потом деваются? В урну? В архив? Ведь они за редчайшим исключением (2—3 в год) в народ не идут, их не подхватывают. Да что народ — это большая честь! — но даже рядовые радиопевцы не очень-то к этим 250-ти возвращаются!
Вот еще. Из другой оперы. На днях пришлось листать подшивку местной газеты за прошлый год (там были сведения об одной нашей экспедиции). Попутно прочел чей-то неплохой фельетон, который так начинался:
«Это было то загадочное время поздней весны, когда молодую картошку, что росла в одном километре от города, и апельсины, которые долго везли на дорогих пароходах через два океана и пять морей, продавали в магазинах по одной и той же цене».
А ведь действительно загадочно!
Один мой приятель, Сергей Чечелев, — я тебе, по-моему, о нем рассказывал, — утверждает, что наши сограждане делятся на хозяев жизни и на присутствующих в жизни. И те и другие одинаково добросовестно и старательно работают в этой жизни, но одни отвечают и за работу и за жизнь, вторые только за свою работу. Хозяин до всего доходит, он влезает во всякие «не свои», во всякие «чужие» дела, если видит непорядок. Народные интересы — это его интересы. Ему легче, спокойнее вмешаться в то, что он считает неправильным, чем пройти мимо.
Присутствующий никогда ни во что непосредственно его не касающееся не вмешается. У него только свои заботы, только о своем… А чужое, людское — разбирайтесь сами. И получается: честно работая, честно живя, эти присутствующие в сущности представляют собой что-то тихо нечестное.
«Цитирую» тебе Чечелева почти слово в слово. От себя добавлю, что именно эти присутствующие плодят лентяев и разгильдяев. Среди хозяев любой недобросовестный человек будет хорошо работать — по-другому не позволят. Вот почему так обидно, когда встречаешься со всякими неустроенностями: их могло и не быть.
Ну все! Какое разнообразное для тебя чтение! Старался! Целую, люблю, ужасно соскучился!
ГЛАВА ТРЕТЬЯ
1
На прием в райисполком приходят с делами, жилищными, имущественными, собесовскими, ремонтными, семейными, телефонными, гаражными, педагогическими, этическими — и несть им числа… Но больше всего — жилищные. Сколько ни вырастает новых кварталов на окраине Москвы, сколько ни мчит во все концы мебель — то в фургоне, то перетянутая веревками на грузовике, — но дел жилищных не убывает.
Правда, Ольга Павловна за своим столиком, где она предварительно опрашивает посетителей, заметила тут и новое: много есть и таких страждущих, которые не ждут новых домов, а начинают пошире, посвободнее устраиваться на старом месте. Соседи уехали в новостройку, оставив после себя пустую, гулкую, с обрывками бечевок и бумаги комнату. Что же ждать, когда сюда какие-то чужие дяди и тети въедут?.. Нет, теперь время побогаче, пощедрее — можно и местным, коренным отхлопотать эту соблазнительную, долгожданную пустоту. Вот и новое новоселье!
— Ну, а у вас что? — спрашивает Ольга Павловна присевшую перед ее столиком на краешке стула женщину в толстом платке. С нею, у ее колен, стоит в крошечных валенках мальчик лет четырех, тоже закутанный.
— На поезд, милая, опоздали… Вот так мы бежим, — женщина