Одинокий поиск - Николай Яковлевич Москвин

Григорий, раздумывая, улыбаясь, даже приостановился… Почему? Наверно, оттого, что близкие, похожие ощущения перепутались: идя сейчас по дороге, по которой ходил десять лет, он чувствовал себя мальчиком из того времени, но чувствовал и то, что мальчик этот давным-давно — шестнадцать лет — не ходил по этой дороге. Значит, он для этой школы теперь как бы чужой. Но чужой не взрослый, а все еще мальчик. Ну, а раз мальчик — то из другой школы…

Эти силлогизмы как-то порадовали Григория — вот нет Ольги, она бы оценила это хитросплетение! Но тем не менее — взрослый-то он взрослый, а вот если вахтер спросит: «К кому идете?» — то надо что-то ответить. Понятно, не это: он когда-то тут учился и вот, видите ли, хочет… Тети Насти уже, конечно, нет, а перед чужим вахтером произносить это признание что-то неохота… Нет, он просто скажет, что идет к директору. И очень удобно: кабинет директора на третьем этаже — по дороге туда все сможет осмотреть, вспомнить…

Так и сделал. Незнакомая, в желтых кудряшках вахтерша со старательным выражением на лице учтиво предложила посетителю снять пальто и провела его за барьер, где висели не маленькие, до половины вешалки, ребячьи пальтишки, а длинные, преподавательские.

Снимая пальто, Григорий заметил чуть в отдалении, у других вешалочных крючков, худощавую, с красивыми черными глазами женщину средних лет в серой меховой шапке и с белым шарфом на шее. Откинув голову, вынув изо рта папиросу и держа ее на отлете, она всматривалась в посетителя. От дыма она морщила один глаз, но не переставала смотреть.

— Гриша?.. Григорий? — несмело, но громко спросила она.

Баскаков молча кивнул головой. Приглаживая у висков волосы, всматривался в женщину.

— Нюра!.. Анна Артемьевна! — воскликнул он, узнав наконец.

Они бросились друг к другу, смеясь, взялись за руки, поворачивая один другого к свету, разглядывая, говоря и повторяя неизбежное: «Ну, как вы… Ну, как ты?.. Ну, как ты… Ну, как вы?»

Впрочем, тут же было установлено «ты».

— Ты меня не рассматривай! — низким, решительным голосом сказала Анна, беря с вешалки свою модную меховую шубку. — Я постарела… Ведь тридцать четыре года!.. А ты все мальчик!.. Ну, почти… Где ты? Что ты? Почему ты тут?

Он начал отвечать на последнее «почему», но она его перебила:

— Ну, это ты, милый, еще десять раз успеешь свою школу посмотреть! — Она молча передала ему свою шубку, и Григорий, раскрыв ее, стал подавать. — А сейчас изволь проводить меня… Здесь недалеко.

Григорий терпеть не мог менять свои намерения, но тут, конечно, пришлось уступить. Он снова надел свое пальто. И вдруг рука задержалась на пуговицах. Он подергал кончик своего длинного носа, усмехнулся: ведь это уже было в его жизни! Ну да, с Ольгой в райисполкоме! Встретились в гардеробе, он разделся и тут же опять оделся, и они пошли вместе… С этого ведь началось!.. А сейчас он идет с Анной.

По дороге рассказали друг другу, как шла их жизнь за шестнадцать лет — с того томительного и горького дня, когда Гриша Баскаков и Нюра Черемисова сидели в привокзальном скверике и ждали Нюриного поезда на Харьков… Потом у нее были приемные испытания в медицинский институт, долгое учение… На последнем курсе Нюра вышла замуж. Но неудачно.

— Неудача эта была самая примитивная, самая распространенная! — сказала она наставительным тоном. — Люди спутали тяготение души с другим тяготением… В старое время, как говорили, были такие веселые заведения, которые, как я понимаю, не позволяли путать одно с другим… Во всяком случае мужчинам… И браки от этого были крепче.

— Ну, ты скажешь! Это ж черт знает что!..

— Да, вот и скажу! — Анна блеснула черными глазами. Она, видимо, не любила, когда ей возражают. — Именно от этого крепче!.. У нас с Арсением все выяснилось в самые первые дни после свадьбы, но после того, как все выяснилось, мы прожили вместе еще пять лет… Не думай, что оригиналы. Таких немало! Потом я тронулась в путь…

И она рассказала, как вернулась домой, в К., поступила в поликлинику и по совместительству — школьным врачом.

Анна зажгла тонкую папироску, пыхнула дымом и сказала:

— Ну, теперь ты говори…

— Ты бы на улице не курила. Некрасиво для женщины.

— Пустяки!.. Ты, я чувствую, женился и получил тонкое воспитание… Ну, рассказывай!

И он стал рассказывать.

По снежной улице пролегли синие тени, подступали сумерки. Фонари еще не зажглись, а неизбывные оранжевые абажуры уже засветились в окнах. Свое жизнеописание Григорий сделал коротким — что-то неохота было рассказывать о себе. Об Ольге Анна расспросила отдельно, но и тут Григорий не разговорился, хотя и хотелось…

— А что с Раисой? — спросил он, чтоб отвести речь от себя. Раиса когда-то состояла подругой Анны — кукольно-красивая, голубоглазая. И хотя она была неумна, угловата, но в компанейских прогулках отвлекала мужскую половину на себя. Правда, к концу прогулки эти люди как-то отходили от нее, но все же…

— А что можно было ждать от Раисы! — сказала Анна, и в голосе ее послышалось какое-то давнишнее недовольство.

Оказывается, Раиса вышла замуж за человека старше ее на пятнадцать лет. Судя по всему, Раиса была счастлива, но Анне почему-то все это не нравилось.

Под это повествование Григорий стал вспоминать не Раису, а свое отношение к Анне. Познакомились они уже десятиклассниками, она очень понравилась ему, он принял это за настоящее чувство — что он понимал в этом! — но когда она из К. уехала учиться в Харьков, а он в тот же год — в Москву, то сказался старинный афоризм Лярошфуко: о разлуке-ветре, о большом и малом костре любви. Так и получилось: костер оказался небольшой, и разлука не раздула, а задула его… Вначале они писали друг другу письма, но потом — новые интересы, новые знакомые — и переписка тихо остановилась.

И эта, через шестнадцать лет, встреча не пробудила в нем, не вернула исчезнувшее… Тут, конечно, все дело было в Ольге… Не будь ее — кто знает… Но с того времени, как он и Ольга познакомились, как они зажили вместе, все другие женщины стали казаться ему притворными, неискренними, пустыми, какими-то лишними… К чему они! Когда он об этом сказал одному своему приятелю, тот ему объяснил: «В средние века любовь считалась безумием. Но проходящим безумием. У тебя это тоже пройдет. Не любовь пройдет,