Одинокий поиск - Николай Яковлевич Москвин
А вот вечер, время после работы. Пришла, вымыла руки, переоделась, поправила волосы — свободна, делай что хочешь, иди куда хочешь. Но теперь было бы не то. Присутствует некто. Он или сидит против тебя, или задержался на работе, или даже придет только к ночи, но он существует. А значит, требует трудов и забот…
— Да, трудов и забот… — говорила Ольга Павловна, спустя полгода после замужества.
Она говорила это не насмешливой Таисии, которая могла этого не понять, а другой своей подруге — тихой, обстоятельной и замужней Лидочке.
— …и от этих забот, как ты знаешь, никуда не уйдешь. И это пугало. Ну, как вторая служба, что ли… Но все оказалось не так. То есть забот оказалось даже больше, чем думала, но не в этом дело…
— Вот именно: не в этом! — оживляясь, блестя глазами, тихим голоском перебила подруга. — Ты мне можешь не рассказывать! Догадываюсь! Ты увидала, что твои заботы и хлопоты нужны человеку, что сама ты ему нужна!.. Ах, не эти глупые обеды! Их в конце концов можно брать в любой столовой… Сама ты, твоя душа, вся, вся ты нужна кому-то… Ну, угадала? Так? По глазам вижу, что угадала…
— Да, странно… — Ольга, улыбаясь, прошлась по комнате. — На работе в приемной меня тоже считают нужной. Но там многим, всей приемной я нужна, а тут одному-единственному Григорию… Казалось бы, первое больше…
Лидочка развела своими маленькими руками.
— Это отвлеченная философия! — проговорила она. — Ну, да, больше! Но ведь то совсем другое! Ты не зря сказала: «единственному». — Лидочка хитро повела глазами. Тихая, сдержанная, она сейчас была оживлена, довольна тем, что они говорят о том, о чем она и сама не раз думала, и в чем, при всей ее тихости, она считала себя знающей, авторитетной.
Ольга подошла сзади и тихо обняла за плечи сидящую за столиком Лидочку. Обняла так, чтобы та не смотрела на нее — так легче было говорить.
— Да, все как-то по-другому. Иной раз сама себя не узнаю. Ты помнишь, был Виталий Иванович… Как женщина я его чувствовала, а как человека… Все чужое, не мое… И представь, ничего не хотелось для него сделать. До глупого — даже чай приготовить. Из вежливости делала. А сейчас…
И она, присев рядом и несмело поглядывая на подругу, рассказала о том, как этим летом, находясь в экспедиции, Григорий присылал ей в письмах распоряжения: «Сходи, пожалуйста», «узнай, пожалуйста», «отдай в починку, пожалуйста». И она ходила, узнавала, отдавала. И с охотой, с радостью — он ведь просил. И ведь не быстроногая девочка, а женщина степенная, обстоятельная — сама командующая у себя в приемной… В свой летний отпуск («да я тебе это рассказывала!») она очутилась на Украине у старшей сестры Григория. Переступила порог со словами: «Гриша меня к вам послал! Он вам писал?» И опять ей было приятно, что она это выполнила. Даже само слово, «послал» — было прекрасно! Оно говорило о муже, о семье, о том, что он вот распорядился ею, подумал о ней…
— Дуры мы, бабы! — сказала Лидочка. Но сказала без огорчения.
2
Жили пока на два дома, решив будущей весной начать квартиро-обменные хлопоты. Основной дом был, конечно, у Ольги Павловны, а комната Григория в коммунальной квартире — его рабочей комнатой, в которую он время от времени при срочной или затяжной работе удалялся. А иногда и просто так.
Два дома давали и хорошее — привычное для людей, уже переваливших за тридцать лет и так недавно расставшихся с холостой жизнью. Были минуты, часы, когда хотелось остаться одному в полной, непрерываемой тишине, подумать о чем-нибудь — долго, обстоятельно, не торопясь… И в отличие от холостого одиночества оно было особое — легкое, удобное, ибо в любую минуту можно было его прекратить: сел в метро и поехал к ней, или же позвонить ему по телефону: «Ну, что ты там засиделся!»
Но, конечно, вместе было лучше. Особенно оба любили то время, когда отправлялись в театр. Вернее, тот путь домой — обычно пешком, — когда обсуждалась во всех подробностях увиденная пьеса. Жизнь даже у молодоженов имеет нечто будничное, повторяющееся каждый день, и выход в другой мир интересен бывает и им.
В декабре, примерно в те дни, когда Ольга говорила подруге о неожиданностях в семейной жизни, Баскаковы шли из театра.
— Нет, это, конечно, полное жульничество! — сказал Григорий, посмотрев на часы. — Людям из театра полагается уходить домой часов в одиннадцать, в двенадцатом… А сейчас — пожалте! — еще только девять часов! Куда нам теперь деваться? Где вечер кончать? Идти в кино досматривать?..
— Сейчас двухактные пьесы очень распространены, — сказала Ольга.
— Ну, еще бы! Теперь в моде подтекст, который подразумевается. На сцене же показывают только намеки на этот подтекст. Вот почему пьесы теперь короткие. Остальную-то половину, то есть подтекст, надо самим дома или вот по дороге домой додумывать.
— Ну, ты дуришь…
— Не очень… Нет, я люблю длинные… — Григорий мечтательно вздохнул. — Пять действий, четыре антракта. То ли дело Островский! Все обстоятельно, подробно. Успеваешь героя или полюбить, или возненавидеть.
— Положим такого, как этот Фуркасов, я бы и за пять действий не поняла. Вернее, его жену…
— Тут дело не в действиях, а в приятной схеме. Автор глядел не на жизнь, а на один приятный тезис. А по тезису выходило, что между трудом маляра и трудом врача никакой разницы нет — все идет на благо человечества. А посему, что мешает им полюбить друг друга, пожениться!..
— Но у них ведь разные интересы в жизни!
— Почему же разные? — Григорий усмешливо покосился на жену. — Правда, она окончила десятилетку и еще медицинский институт, но он зато посещает концерты в консерватории!.. Автор ведь не зря положил на стол программку с концерта! Положил для зрителей…
— Вообще-то говоря, это, пожалуй, может быть… И бывает. Но у меня бы не получилось…
— Ах, Оля, любишь ты углы срезать, округлять… А ведь помнишь: «Я с детства не любил овал, я с детства угол рисовал»? Вот ты говоришь: «может быть», «пожалуй», «бывает»… Конечно, желаемое, если его очень желать, в конце концов осуществится… Но зачем сейчас, пока это явление еще редкостное, я должен под героя подставлять табуретку, чтоб он