Одинокий поиск - Николай Яковлевич Москвин

Но все равно лица рябили, становились плоскими, только контуры, силуэты, а озноб горячо — к щекам, ко лбу, и лишь одно, что надо не упустить: по коридору налево до конца, чтоб в угловую комнату… И повторялось, повторялось, как во сне: «Налево, до конца, в угловую…»

…И урок как во сне, в тумане — все слышал, но ничего не понимал. Временами какой-то ветерок относил этот туман, и тогда виделось на доске написанное мелом: «Деепричастные обороты». И рядом пухленькая строгая девушка-преподавательница с досадливой улыбкой на лице. И улыбку даже понял: «Взрослые, а забыли такое правило!», но потом — опять пелена и все плоское, неопознаваемое… Вид же был обычный, ученический: слушал, подперев голову, что-то писал в своей самодельной тетради, опять — не слыша — слушал. Так кругом делали, и он будто тоже…

За темным окном без занавесок вдруг резкий рев пожарных машин, и все глаза — к окнам, и Нетёлов — тоже к окнам — и от этой перемены, переключения внимания жаркий озноб как-то ослаб, стал проходить. Тяжелые, доверху налитые водой машины с яркими фарами и с ярым ревом унеслись, а рядом с Нетёловым за столом — когда все снова стали смотреть на доску, на «деепричастные обороты» — вдруг обнаружился не замеченный ранее, высокий, нескладный и какой-то обмякший мужчина с большими грубыми пальцами, в которых почти скрывалась хрупкая, изящная — из какого-то другого мира — автоматическая ручка… И слева за столом тоже прояснилось — оказывается, тут сидела тоненькая девушка в очках, с аппетитной толстой клеенчатой тетрадью, в которую она уже много и убористо что-то записала. И впереди, и сзади — тоже все рассеялось, развиднелось…

Но тут урок кончился, и все, гремя отодвигаемыми стульями, ушли. Остался только длинный мужчина справа, который неподатливой самопиской продолжал записывать. Скосив глаза, Нетёлов увидел, что длинный пишет, оказывается, письмо. «Нашел тоже место!.. Сколько же он тут будет писать?!»

За окном совсем уже потемнело, зажглись уличные фонари, в здании, где-то на втором этаже, гудели голоса — занятия, видно, там еще не кончились, — но нижний коридор был уже в тишине, и вот-вот в класс могла прийти уборщица, а этот дядя все пишет и пишет свое дурацкое письмо… Нетёлов, конечно, тоже сделал вид, что занят своей тетрадью: хмурил лоб, что-то помечал на страницах… Глаза же давно уже промеряли расстояние до простенка между первым и вторым окном.

— Нет, два дела делать хорошо нельзя! — сказал сочинитель письма, в изнеможении откидываясь на заскрипевшую спинку стула и поглядывая на Нетёлова. — Или курсы, или автобаза! Сплю на ходу, даже вот ерундового письма написать не могу…

Дмитрий Устинович увидел его усталое, засыпающее лицо, большие, обмякшие плечи.

— Так тогда получается, что это письмо уже третья для вас работа за день! — сказал Нетёлов, чувствуя, что начинает какой-то ненужный, не по моменту, разговор. — Пи́сьма лучше писать на свежую голову! — быстро добавил он.

И что же — помогло. А может, уже и сам автобазчик решил отложить письмо. Собрал учебники и тетради в кожаную сумку, как бы в оправдание себе проговорил: «Все равно почту в это время из ящиков уже не выбирают», — и ушел.

Нетёлов тотчас поднялся и вправо — к окнам, но приостановился: нет ли кого у дверей класса? А оттуда уже слышны шаги, и в дверь с ведром в руке — сухощавая, с запавшими глазами уборщица.

— Сидишь или уходишь? — миролюбиво спросила она, дымя тонкой дешевой папиросой.

— Я сейчас… Я скоро… Да, я сижу.

И как только она ушла, за нею же следом — к двери: да, коридор пуст. И вот тут уж — к простенку.

И вдруг озноб… Опять горит лицо, не слушаются пальцы, в которых зажат длинный голыш, поднятый сегодня на набережной. И стука не слышит, будто по вате… «Да чепуха! Чего боюсь? Чего это я!» И тогда стук доходит, но ровный, одинаковый, по всему простенку, а надо неровный и неодинаковый… А вот опять пропал. А вот гулкий, как по пустоте… «Это! Тут!» Но теперь везде гулкий, везде гулкий. Будто весь простенок пустой… Рука, пальцы — все онемело от напряжения, от беспомощности; голыш, как вода, стекает между пальцами и — на пол. Нагнулся за ним… Низом, по паркету, донеслись шаги из коридора. И сразу, цепляясь за стулья, — к своему месту, к своей тетради на столе…

Но из коридора никто не пришел. Сидел, замерев, над своей тетрадкой, в которой невесть что было написано. Сидел, охваченный жаром, твердя про себя: «Ничего, чепуха. Ну, задержался и сижу. Кто догадается!.. Ничего… Чепуха… Кто догадается!»

В соседнем классе гремела отодвигаемыми стульями уборщица, и, конечно, скоро она опять придет сюда.

И когда стало ясно — сегодня не искать, озноб начал отходить и уже спокойнее, разумнее: «Я устал, а вот завтра — без спешки». И еще: «Не надо, чтобы его завтра видела уборщица».

И, идя домой, думал об этом. Самое лучшее — затаиться в каком-нибудь классе, уже убранном ею, а потом, после уборки углового класса, незаметно перейти сюда и остаться на свободе сколько хочешь… Уйти-то ведь всегда можно: будто зазанимался, засиделся в каком-то классе.

Была какая-то инерция поиска — хотелось искать, найти, добыть, но вспомнил онемевшую от волнения руку, голыш, выскользнувший из пальцев… Противно, жалко себя, но этого завтра не будет.

Известно, что откровенные разговоры бывают в вагонах, на перепутьях, когда сейчас человека видишь, а завтра он уже канул, исчез навечно. Так, наверное, Олег Алексеевич посчитал и своего квартиранта: сегодня он здесь, а через три дня съедет — как в вагоне.

…Нетёлов разделся, лег на свою — одну из четырех кроватей — и думал, что после дороги и волнений за день тотчас заснет, но сон не приходил. Он зажег свет, взял было газету, но вскоре — видимо на огонь — пришел из соседней комнаты Олег. Сказав обычное в таких случаях: «Не спите?» — он с оживленным видом, поблескивая половинками своих стекол, присел на одну из свободных кроватей.

— А, вы тоже читаете? — с невеселой улыбкой спросил он, заметив газету, и почему-то пересел на другую кровать. Потом вздохнул, встал, прошелся по комнате. — Начинают, видите ли, ловить «непойманных воров». Но ко мне это, разрешите заметить, никакого отношения не имеет.

И после такого несколько неожиданного вступления он рассказал — узнав, что Нетёлов еще не