Одинокий поиск - Николай Яковлевич Москвин

У входа в дом висели две вывески: одна стеклянная — золотом по черному, — относящаяся к техникуму, и другая картонная, временная, на которой чернилами было написано: «Курсы по подготовке в вузы».

И сразу услужливая память — тоже знает, что подать! — такие же курсы в Москве на Басманной… Таскался, помнится, на них четыре месяца, а приемных испытаний в вуз так тогда и не выдержал… Но сейчас вспомнилась не эта, уже затянувшаяся временем неудача, а сами курсы. Вот безалаберщина была! Да не только на этих басманных курсах!.. Одни курсанты ходят на занятия, другие нет. Одни сидят весь вечер, другие уходят с первого урока! А то вдруг появляются какие-то совсем новые люди, только что принятые на курсы.

Да, совсем новые! Вот-вот! И еще: бывало, засиживались допоздна — даже уборщица уходила. А то как-то пропустили все автобусы и трамваи и даже ночевали на курсах…

И вдруг, все это — нужное для него, удобное, — соединясь, возникло перед Нетёловым. Да ведь это вроде того, выдуманного им заброшенного дома!.. Без чужих глаз, без расспросов, без оставления паспорта, без страшного «…вступил в сговор с…».

В закусочной было самообслуживание. Когда Дмитрий Устинович с подносиком, уставленным едой, подошел к высокому столику с мраморной крышкой, он заметил за соседним таким же сооружением своего худощавого бледнолицего квартирохозяина. Олег Алексеевич, видимо, уже кончал обедать — пил кофе с ромовой бабой. Стакан, в который налили ему кофе, был — как и полагается в таких заведениях — граненый, из мутного стекла и стоял не на блюдце, а на мокрой мелкой тарелке. Нетёлов вспомнил рассказанный Чечелевым случай с чаем в глубокой тарелке. Нет, этот гранено-мутный был все же лучше…

Заметив своего нового квартиранта, Олег, блеснув половинками очковых стекол, сдержанно кивнул ему, вежливо полуулыбнулся. Но только Нетёлов принялся за сардельки с макаронами, как от своего столика подошел Олег и положил на край его тарелки ломтик ромовой бабы.

— Вот попробуйте, полюбуйтесь! — сказал он значительным голосом. — Ром вы тут чувствуете?

Смущенный его серьезным тоном, Дмитрий Устинович старательно разжевал безвкусно-сладковатый ломтик и сказал, что нет, ром не чувствуется.

— Вы думаете, что это так, случайно? — Олег Алексеевич поднял палец. — Нет, разрешите доложить, здесь целая афера! И широко разветвленная…

Заметив, что сейчас не время и не место это объяснять, что он расскажет обо всем Нетёлову — если ему будет интересно — дома, допил свой кофе, доел ромовую бабу без рома и ушел.

«Что-то в нем стариковское», — подумал Дмитрий, вспомнив его серьезность и какую-то старомодную манеру говорить. Со слов Виктора и Клавы он знал, что Олег еще, так сказать, «не нашел себя». Два раза не выдержал в Московский университет, этой осенью едет держать в третий раз («Не готовится ли он на курсах в том доме!»), а пока что зарабатывает деньги, сдавая вторую комнату курортникам. «Жадность заедает! — сказала толстенькая Клава. — А мог бы и не сдавать, ведь его отец и мать геологи и высылают ему достаточно из своих геологических экспедиций. Но деньги любит».

«Все это фарисейство! — подумал Нетёлов. — А кто их не любит!» Но так как в Олеге ему что-то не нравилось, то и его квартирохозяйство он тоже как бы не одобрил.

Покончив с сардельками и рисовой запеканкой, он поспешно вышел из закусочной, однако, взглянув на часы, остановился на тротуаре… Занятия на курсах начались, но если идти на последний урок — как он решил, — то времени еще очень много.

Отправился за чемоданом в вокзальную камеру хранения. Курортники, приехавшие, как Нетёлов, без путевок, выстроились тут за своими чемоданами — видимо, тоже нашли крышу над головой. Толстощекий кладовщик при тусклом свете подпотолочной лампы еле разбирал номера на квитанциях и даже порой приносил чужие чемоданы. Хмурый старик в велюровой шляпе, которую он из-за жары сдвинул на затылок, получив свой чемодан, оглядел стены около кладовщика и, найдя выключатель, зажег над прилавком новый свет.

— Не велят второй свет жечь! — угрюмо сказал кладовщик.

— Скажите, что мы, которые в очереди, велели… Это важнее.

И, держа в одной руке чемодан, в другой — жаркую шляпу, ушел. «Как Чечелев! — с какой-то одобрительной усмешкой, подумал Нетёлов. — Распорядился, будто у себя дома».

Завезя свой чемодан домой и никого — кроме какой-то женщины, открывшей дверь, — там не найдя, Дмитрий Устинович, спустив ноги на пол, полежал на своей — рубль в сутки — кровати, отдыхая, раздумывая… Сколько новых лиц за два, дня — за дорогу и за сегодня… Почему же так странно жил в Москве! Дом — работа — столовая — дом… Ну, иногда вечером вокруг квартала — и спать. Или кино, встреча с Ларисой… С Ларисой получилось, конечно, неладно. Гадали-рядили быть вместе в Туапсе, и вдруг из телефонной будки — отмена!.. Впрочем, это для него неладно, нехорошо, ей же сказано было: «С матерью плохо…» Ну, а это все оправдывает. Чечелев, конечно, пошел бы в открытую, напрямик, все бы рассказал Ларисе. Нет, не рассказал бы. Пока дело не сделано — что рассказывать! Нет, не это… А как бы он в данном случае вообще?..

Это «вообще» было смутно, как-то не вырисовывалось… Однако надо подниматься и идти… Но Нетёлов медлил, вспоминая: что-то он хотел сделать до курсов?

«Ах, да!..»

Поднялся, вытянул из-под кровати чемодан и, покопавшись в нем, вынул несколько листов писчей бумаги. Лучше бы, конечно, была тетрадь, но и это ничего. Он сложил листы вдвое, тетрадью, взял из кармашка в чемодане карандаш — ну вот, будет делать вид, будто что-то записывает за преподавателем…

Пришел счастливо для себя — к перерыву перед последним уроком — значит, вместе со всеми, не выделяясь, и войдет в класс. А сейчас он видел, как будущие студенты похаживали по узкому коридору, курили, переговаривались, собирались в группы. Тут были и десятиклассники, и постарше, и еще постарше — в общем, по положению для высшего образования: до 35 лет.

Эти молодые и не очень молодые лица Нетёлов заметил сразу, еще при входе — как бы снял их на фотокарточку, но тут же эта карточка стала расплываться. Войдя в коридор, он вдруг почувствовал какой-то жаркий озноб, и лица вокруг зарябили, затуманились. «Устал с дороги, и чего