Борцы за изобилие - Михаил Петрович Аношкин

Мы охотно согласились. Однако беседа вскоре была прервана. Позвонили из колхоза. Кто-то настойчиво просил Николая Васильевича немедленно выехать на место. Секретарь горкома тут же собрался в дорогу, хотя уже была глубокая ночь. Он извинился и пообещал закончить свой рассказ в другой раз.

Осенью того же года мы снова выехали в Троицкий район. Побывали во многих хозяйствах. Но случилось так, что нам не удалось заехать к человеку, с которым намеревались обязательно встретиться. Перед отъездом из района решили зайти к секретарю горкома партии. Хотелось еще раз поговорить с ним, обменяться мыслями, впечатлениями.

Николай Васильевич стоял возле окна в своем кабинете и задумчиво смотрел вдаль. Трудно сказать, что в эту минуту занимало мысли секретаря горкома. Скорее всего он обдумывал свое предстоящее выступление перед колхозниками. В Москве шел исторический XXII съезд партии. Его, как и всех советских людей, безмерно взволновали доклад Н. С. Хрущева о Программе партии, те грандиозные перспективы, которые открывались перед нашим народом, перед нашей страной. В те дни невольно каждый коммунист задавал себе вопрос: какое же место я должен занимать в общих усилиях партии, в общей борьбе народа, строящего коммунизм?

Наша беседа затянулась. Николай Васильевич с увлечением рассказывал о станкостроительном заводе, о его замечательных перспективах. Продукция этого завода вскоре должна произвести настоящую революцию в машиностроении. Представьте себе: станок работает без резца, он обрабатывает заготовку самой сложной конфигурации. Вместо металлической стружки, вы видите небольшое, медленно вьющееся кольцо желтого пара, уносимого вентилятором. Люди работают в белых халатах. На шестерых рабочих — инженер. Это предприятие не далекого будущего, а уже сегодня реально существует, действует в Троицке.

— А что у вас нового, хорошего в селе?

— Нового, хорошего в селе? — переспросил Ботвиновский.

Он медленно поднялся из-за стола и снова подошел к окну. Его взгляд упал на сноп пшеницы.

— Вот колос будущего. Помните, я весной не успел рассказать вам об Александре Петровиче Воронцове. Поезжайте к нему. Не пожалеете.

2

…Второй месяц нет дождя. Дует сухой ветер. Он поднимает с бугров серую пелену пыли и несет ее сплошной клубящейся массой. Мелкие колючие песчинки бьют в лицо, попадают в глаза, за ворот. В такую пору все живое стремится укрыться в тень, спрятаться от нестерпимого зноя. Но Александра Петровича Воронцова не тянула к себе спасительная прохлада. Он чуть свет выезжал в поле и колесил на своем «газике» из одной бригады в другую до тех пор, пока низко не опускалось солнце, покрывая все вокруг вечерними огненно-желтыми красками.

У Воронцова с каждым днем все тревожнее становилось на душе. Хлеба выметали колос, им бы сейчас досыта напиться живительной влаги, а в небе — ни облачка. Александр Петрович беспокойно глядел на то, как все больше покрывались багряным румянцем травы, бледнели и блекли хлеба. Он тяжело переживал засуху, сокрушался: «Не иначе, как нынче спалит проклятущий суховей хлеба». Он на чем свет стоит ругал жару, суховей и даже солнце, несущее людям свет, энергию, жизнь.

А. П. Воронцов.

Изредка Александр Петрович наведывался на Маякский лог. Там, в конце белесого от засухи овсяного поля, небольшим островком стояла тучная темно-зеленая пшеница. Суховей словно не касался ее своим обжигающим дыханием. Воронцов ласково прижимал к своей груди тяжелые колосья. В такие минуты в этом угрюмом на вид человеке оживала большая красивая мечта и весь он преображался: «Верю вам, мои дорогие. Пройдет время, и зашумите вы огромными массивами на колхозных полях».

В один из таких дней, когда Александр Петрович возвращался с Маякского лога, мы и повстречались с ним у обочины дороги. Небольшого роста, коренастый, несколько угрюмый, он говорил редко, с расстановкой, что придавало его словам особую весомость. По его загорелому лицу легко угадывалось, улыбнется он через секунду или гневно обрушится на то, что мешает его делу.

Сейчас Воронцов расправил свои черные брови и, весь искрясь радостью, завороженно смотрел на восток. Оттуда поднимались дождевые тучи. Они медленно ползли, постепенно закрывая своей громадой ярко-голубое небо. Облака все ниже и ниже прижимались к раскаленной зноем земле. Не прошло и получаса, как хлынул ливень. Воронцов как-то сразу помолодел и во всю мочь закричал тяжелым облакам:

— Лейте пуще, пуще!

Промокнув до нитки, он неторопливой походкой направился к машине. Но вдруг от свинцовых туч оторвалось белое клубящееся облако. Его, словно перышко, подхватил ветер и стремительно понес в нашу сторону. Облако, не выдержав огромного напора, распалось на мелкие клочья. Посыпался град. Ледяные горошины безжалостно хлестали овсяное поле. Воронцов заскочил на какую-то долю минуты в машину, попытался завести ее, но ничего не получилось. И тогда он бросился бежать напрямик, в глубь овсяного массива.

Мы долго не могли понять, какая беда стряслась. Почему он вдруг покинул укрытие? Что заставило его, уже немолодого, несколько грузного человека, броситься под проливным дождем и градом в поле. Позднее нам все стало ясно. Но не будем забегать вперед, расскажем все по порядку.

3

…Случилось это в 1956 году летом, накануне жатвы. Машина мчалась по степи, оставляя за собой длинный шлейф пыли. Воронцов вместе с директором Санарской МТС Сатбаевым объезжал тучные поля, давшие в тот год замечательный урожай — около 30 центнеров с гектара. Абдул Гафар Бикетович рассказывал своему спутнику какую-то нехитрую историю, Александр Петрович вел машину. Возле одного из массивов он резко затормозил.

— Ай, сумасшедший! — негодующе воскликнул Сатбаев. — Я чуть лбом ветровое стекло не вышиб!

Но Александра Петровича уже не было в машине. Он крупными шагами мерил поле. Сатбаеву пришлось его догонять.

— Ты только посмотри — камышина растет, — на ходу бросил Воронцов своему спутнику. — И откуда она только взялась?

Воронцов ошибся. Росла не камышина. Над хлебным массивом, словно былинный богатырь, возвышался толстый стебель пшеницы с четвертным колосом. Его необыкновенный размер поразил Воронцова и Сатбаева.

— Пятьдесят лет прожил на белом свете, всю жизнь занимаюсь сельским хозяйством, но такого чуда еще не видел, — первым заговорил Воронцов.

— Вот это колос! — только и смог сказать директор МТС.

— Странно, кроме «искры» мы больше никакого сорта пшеницы здесь не сеяли. Какой же это сорт? — недоуменно пожимал плечами Воронцов.

— Немного она похожа на «лютесценс», — после минутного раздумья ответил Сатбаев, — но это не одно и то же. Понимаешь, у этой, как и у «лютесценс», рубашка белая, а вот расположение зерен совсем другое — винтообразное.

— Хорош колос, — мечтательно произнес Воронцов. — Часто батько мне говорил: «Помни, сынок, каково семя, таково и племя». А толк в этом деле он знал — всю жизнь проработал