Автобиография супербродяги - Уильям Генри Дэвис

Я прочел ее от корки до корки и читал бы дальше, если бы не тот факт, что книги заканчиваются – и это наилучшая рекомендация, какую я могу дать. Вся книга – ровный, безмятежный, неприкрашенный рассказ о жизни и быте бродяг. При этом угол зрения весьма своеобычный. Не будь автор невероятно чутким и тонким поэтом, я объяснил бы необыкновенную безмятежность повествования чудовищной черствостью.

Допустим, продолжаю я с некоторым раздражением, но позвольте, он же не омар и не ящерица, чтобы о потерянной ноге писать словно об отброшенной клешне или хвосте, будто на следующем привале он отрастит новую! Случись такое со мной, глава несомненно начиналась бы словами: «И вот я подхожу к событию, в корне изменившему мою жизнь, погубившему <..> и т. д. и т. п.»

В книге мистера Дэвиса неожиданности, как и следует из их названия, случаются неожиданно и пугают читателя так, словно произошли на его глазах. К счастью, подобная трагедия произошла лишь однажды, полдюжины подобных эпизодов – и на книге появилась бы пометка «Не для чувствительных особ».

Везунчик наш супербродяга или неудачник – большой вопрос. Конечно, поэтический дар – величайший подарок Судьбы, но такой подарок редко играет на руку, гораздо чаще повисает непосильным бременем на шее и тянет в могилу. Конечно, ему повезло быть независимым при своих десяти шиллингах, достаточных для надежды и борьбы и недостаточных, чтобы придавить пятой мещанства, до срока заманить под венец или отдать в лапы врачей. Да… и чтобы починить зубы… и иметь запасную пару ботинок на случай дождя.

В чем-то ему ужасно не везло. Каждый наделенный воображением мальчишка в своих мечтах – злодей, грабящий и разоряющий во имя того величия, которое глядит на него с романтических страниц истории. Но не каждый попадается. К несчастью, мистер Дэвис не раз оказывался в полицейском участке, представал перед судьями и ранами своими исцелил наши прежние беззакония: мои и еще нескольких миллионов моих добропорядочных сограждан.

Ему кромешно не везло. Думая о его судьбе, я поневоле ощущаю свое нравственное превосходство, ибо в единственном случае, когда я мог оказаться за решеткой, полицейские не дали делу (о поджоге) ход. Мне повезло дважды: первое, я поджег имущество джентльмена, в котором развитое чувство юмора чудесным образом сочеталось с состраданием; второе, он отпустил меня, выслушав неполетам остроумную речь. Поразительно, как многое зависит от вмешательства или невмешательства полиции, хотя к вопросам морали это, разумеется, не имеет никакого отношения.

В своей неподражаемо скромной манере мистер Дэвис рассказывает читателю о том, как воровал, попрошайничал и пил. Что ж, мне тоже случалось воровать и попрошайничать, а то, что я не злоупотребляю, – лишь следствие разделения труда в семействе Шоу, некоторые члены которого пили за десятерых.

Однако приюты для нищих и судебные скамьи я всё же обходил стороной и сегодня читаю неудобные признания мистера Дэвиса – истинного поэта невзирания на лица и певца подобных приютов – с невыразимым чувством превосходства.

«Супербродяга» открыл мне еще и то, что всю жизнь я был рабом условностей. Стоит мне подумать, сколько лет я покорно гнул спину, в то время как мистер Дэвис, этот трубадур нашего времени, вольной птицей порхал с крыльца на крыльцо – сразу чувствую себя обманутым и лишенным естественного права на свободу.

И как жаль, что в самом начале литературного пути мне не встретился тот бродяга, который, словно Евангелист – Христианину[9], явился мистеру Дэвису в первый же день его американского пути пилигрима и уже на краю трудовой кабалы спас его: научил не заботиться о завтрашнем дне, научил просить (и дано будет), научил стучать (и отворят) и уберег от расхожего буржуазного заблуждения, будто для поездки на поезде необходим билет. Пусть каждый юноша, открывший эту книгу, накрепко усвоит преподанный в ней урок, и когда родители или опекуны начнут толкать его на путь самоотречения и изнурительного труда под предлогом, что нужно зарабатывать на хлеб, пусть вспомнит о радушных просторах Америки, где фермеры встречают каждого бродягу млеком и медом и готовы усыновить любого, кто хоть немного поэт.

А как много я почерпнул из этой книги о местах для ночлега! Мне всегда хотелось узнать, как путешествуют бедные, ведь ясно: даже те гостиницы, которые в Бедекере значатся как «скромные», не говоря о всяких рицах и метрополях, им не по карману. Где найти пристанище, если к вечеру осталось шесть пенсов? Читайте мистера Дэвиса. Он ответит, он научит.

Важно заметить, что автор не потакает буржуазным иллюзиям о мире бродяг. Он точно не вдохновлялся «Лавенгро» и не черпал свои познания из цыганских записок Теодора Уоттс-Дантона¹[10]. Во всей «Автобиографии» нет ни слова о бродяжьей чести, наоборот, как утверждает автор, либо у вас в карманах ветер и потому ваша жизнь никому не интересна, либо уже этой ночью вас ограбит и убьет попутчик.

Бродяга мистера Дэвиса дерзок и изощрен, он знает жизнь и умеет держать себя в руках. Но за сход с орбиты и вольность от трудового предопределения он дорого платит: его гложет бесконечная забота, чем занять время, и не отпускает замешательство, что Сила жизни, которая находит занятия для других людей, оставляет его в стороне. Не поэтому ли мистер Дэвис отложил суму и взялся за перо, выкраивая средства для издания своих книг из восьми шиллингов в неделю. И это притом, какие невиданные возможности на нищенском поприще открывала потеря конечности!

Уильям Генри Дэвис – состоявшийся поэт.

Он уже не обивает пороги типографий и не торгует стихами вразнос, его публикуют, он получает прессу. Получает ли он материальную выгоду – осмелюсь усомниться. То, что «Губитель душ» и «Новые стихи» останутся в вечности, – сомнению не подлежит, другой вопрос, сумеет ли мистер Дэвис прожить, если что-нибудь случится с его восемью шиллингами в неделю. Не потому ли он и решился написать и издать свою биографию, тем самым укрепив репутацию «пишущего человека»? Его стихотворный дар отточен, но эта книга, изданная без купюр, избежавшая академического скальпеля коммерчески успешной словесности, достойна скрупулезного изучения за один лишь стиль.

Стиль настолько скромный, что сам себя не похвалит, а потому для привлечения внимания друзья и издатели нашего супербродяги рассудили подыскать трубача. Ради Уильяма Дэвиса-поэта трубачом согласился стать ваш покорный слуга. Но довольно, оттрубив в своей характерной манере, я откланиваюсь и уступаю подмостки автору.

Джордж Бернард Шоу